Значит, я пришла именно туда, куда нужно. Я нашла третий ключ, но на этот раз не испытываю такого же ликования, как в пиццерии. Слишком уж это место… личное. Мне совсем не хочется говорить о Лукасе. Мне хочется забрать третий ключ и убраться отсюда. И я вовсе не уверена, что хочу что-то слушать о нём от кого-то другого.

— Знаешь, этот бизнес… он не совсем обычный. Здесь слишком много личного, понимаешь? Люди распродают старое барахло, и это нормально, но когда я беру их вещи на продажу, я чувствую за них ответственность, — продолжает говорить Тия. — Конечно, людям нужны деньги, но иногда, мне кажется, дело не только в этом. Не важно, как давно ты расстался с кем-то или кого-то потерял — воспоминания остаются и не дают тебе покоя. Они везде — в подкладке пальто, или в узоре на салатнице, или в обложке старой книги. Память никуда не уходит, даже если ты гонишь её прочь.

— Так, значит, Лукас в самом деле оставил здесь что-то для меня?

— Да-да, верно. Записочку. Записочку. Это было уже так давно… впрочем, кому я это рассказываю. — Тия на долю мгновения задерживает взгляд на моём лице, словно беспокоится, что она задела мои чувства или ляпнула что-то не то. Но потом отворачивается и роется в корзине, полной шарфов и боа из перьев, хотя даже я вижу, что она сама не думает, будто ищет там, где надо. Мне всё становится ясно. Я вызываю у людей неловкость или заставляю их нервничать. Видимо, потому, что я напоминаю им о том, о чём им вовсе не хочется вспоминать.

— Может, я могу помочь? — поспешно предлагаю я. — Если только вы скажете, что вы ищете.

— Ага, вроде как вопрос на шестьдесят четыре тысячи.

— А?

— Не помнишь эту старую телеигру?

Я мотаю головой.

— Ладно, не важно. Дай-ка чуток подумать. Это такое… такое… — Тия поднимает руки к голове и разыгрывает маленькую пантомиму, изображая что-то у себя на макушке. Высокую причёску? Тюрбан из полотенца? А потом как будто что-то надевает на себя.

— Шляпа? — пробую я.

— Ага, верно. Лукас просил, чтобы я спрятала записку в шляпу. Всего на один день, само собой, я не стала возражать. Но это должна была быть именно эта шляпа. Никакая другая не годилась. — Она снова принялась ходить по своей лавке. — Но ты не волнуйся, милая. Она точно где-то здесь. Я её не продавала. Не так уж много на неё нашлось бы желающих, с этими здоровенными павлиньими перьями.

Лукас, ну ты даёшь!

— Шляпа с перьями?!

— Да, такая очаровательная таблетка из лилового фетра с павлиньими перьями и искусственным жемчугом, — говорит Тия и тут же переносит внимание на меня: — А что, ты её видишь?

Клянусь, если бы я умела чувствовать носящиеся в воздухе молекулы смеха, они бы сейчас бурлили вокруг меня, как пузырьки в закипающей кастрюле, всплывая и лопаясь у самого моего лица. Очень медленно, очень осторожно, я уточняю:

— То есть мы ищем лиловую шляпу… — И выпаливаю, едва сдерживаясь: — С павлиньими перьями?

Лукас всегда знал, как меня рассмешить, особенно так, чтобы из-за этого возникли проблемы — скажем, чтобы я расхохоталась, когда делать этого совсем не следовало. Да так, что и остановиться было никак невозможно. Чем больше сдерживаешься, тем сильнее покатываешься.

А сейчас ничего этого больше нет.

Но тут она повторяет:

— Лиловый фетр и три роскошных пера! — Тия проводит пальцами от своего виска назад, показывая, какой длины перья. — Настоящие, из павлина.

И тут я словно вижу их наяву: Лукаса, Дэйну Арлингтон, мистера Маккенна. У Дэйны вид исключительно самодовольный, Лукас искоса поглядывает на меня, а я, господи боже, смеюсь так, что чуть в штаны не напускаю. От смеха у меня болит живот, и я хватаюсь за него. Тех шуток про павлинов нам хватило ещё на месяц, а то и больше.

Я (стоя с подносом в очереди в школьном буфете и помогая Лукасу набирать еду): Лукас, будешь сегодня куриные наггетсы?

Лукас: О нет. Сегодня фирменное блюдо. Из павопетуха.

Я (стараясь не смеяться): Ты уверен? Может, из павлинокурицы?

Лукас: Только не это.

Мы оба чуть не валимся с ног от смеха, и все вокруг смотрят на нас как на идиотов, а мы давимся словами и ничего не можем объяснить.

И тут я вдруг понимаю, что рассказываю всё это вслух, а Тия меня слушает. И я совсем не плачу. Мне смешно.

— Теперь понятно, почему вы так крепко дружили. У вас похожее чувство юмора. Вот и мы с моим муженьком продержались на этом добрых тридцать пять лет, — говорит она и тут же добавляет: — И уж точно не потому, что я без ума от его лысины.

И мы обе прыскаем от смеха.

— Погоди-ка, я вспомнила. — Тия вдруг резво вскакивает с плюшевого дивана, невзирая на слишком тугой комбинезон. — Ага, точно! Я вспомнила, куда её положила.

Я иду за ней.

— Я сунула её вон за то большое зеркало. Видишь, такое мутное, с пятнами.

Она наклоняется и осторожно шарит рукой позади огромного старого зеркала, прислонённого к дальней стене.

— Представляешь, эти из «Антрополоджи» выпустили в продажу новое зеркало, которое выглядит точь-в-точь как это старьё, причём за шестнадцать тысяч долларов! — Когда она поднимается, её колени издают громкий хруст, но в руке она держит небольшую сиреневую шляпку. И внутри у неё — аккуратно сложенный листочек, на котором написано моё имя.

Совсем как на предыдущей записке.

— Эй, Лукас?

— Да, Рэнд?

Воскресное утро. Первое лето, как Рэнд живёт с нами. Значит, мне уже почти десять, а Джастину четырнадцать, и мы с Рэндом шагаем к пристани, чтобы отправиться на рыбалку. Обычно мы рыбачим втроём, вместе с Джастином, но сегодня утром нас только двое.

Из квартиры мы выбрались ещё совсем затемно, но остановились, чтобы запастись сэндвичами в кулинарии, которая открывается раньше всех, и вот теперь, когда уже почти рассвело, направляемся туда, где стоит наша лодка. Настроение у меня отличное, хотя, пожалуй, всё же хотелось бы, чтобы Джастин тоже был с нами. Втроём как-то лучше, но Джастина мы сегодня будить не стали: с тех пор как он перешёл в старшие классы, мама разрешает ему по субботам не спать до полуночи, поэтому в воскресенье его не растолкать.

Мы шагаем к причалу, у нас с собой еда и кофейная банка с червями, и Рэнд тащит ящик со снастями, держа удочки под мышкой. Мы поедим, потом порыбачим, а потом отойдём подальше, в ту часть залива, где лучше клюёт, и испытаем новые удилища и катушки.

— Эй, Лукас? — снова окликает меня Рэнд, как будто я пропустил что-то важное.

— Ну что? — снова откликаюсь я. Может, я и занят своими мыслями, но тем не менее всё слышу.

Мы заворачиваем за угол, на круто уходящую вниз Приморскую дорогу, и гравий громко хрустит у нас под ногами.

— Где рыбы хранят свои деньги?

Так я и знал! Сначала я подумал было, что он спросит о чём-нибудь серьёзном, но потом сообразил, что вряд ли. Скорее всего, очередная тупая шутка в стиле Рэнда. Он это просто обожает — всё время приставать ко мне с тупыми шутками про рыб и прочее.

Обычно ответ на такие загадки тоже до невозможности тупой, но сейчас, сколько я ни ломаю голову, мне на ум так ничего и не приходит. Тогда я говорю:

— Не знаю, Рэнд. Ну и где же?

— В банке, балбес. В устричной банке.

— Ха-ха-ха, — отвечаю я. Глупо, конечно, но, в общем, забавно. К тому же мне не до разговоров: Рэнд шагает быстро, ножищи у него длинные, его высокие ботинки «Тимберленд» с пижонскими оранжевыми ярлычками PRO мерно поскрипывают — клап-клип-клап. На каждый его шаг мне приходится делать два, и мне нужно как следует собраться, чтобы не отставать.

Наконец мы доходим до пристани, Рэнд усаживается на лавочку, а я — рядом с ним. Мы жадно заглатываем наши сэндвичи, бросаем обёртки в урну, а потом Рэнд идёт к самому дальнему краю первого причала и некоторое время стоит, попивая свой кофе, без всяких своих шуточек-прибауточек — просто стоит, прихлёбывает кофе и смотрит на бакланов, рассевшихся по оградам плавучих доков, и на лодки, которые тихо покачиваются вверх-вниз возле швартовочных буёв.