Струйка пота сбегает у меня за ухом, потому что я тут же вспоминаю при этом, как она той ночью сжала мне пальцы внутри спального мешка. И ещё некоторые другие вещи, хотя думать о них сейчас точно не стоит.

Я слышу какой-то приглушённый звук, потом кто-то громко зовёт меня по имени и машет мне рукой из большого окна на фасаде. Тия, думаю я, но сказать точно не могу — стекло слишком бликует.

— Одну секундочку! — говорю я, потому что в кармане у меня жужжит телефон. Это сообщение от Джастина: он пишет, что они выходят в море, так что, возможно, пропадёт связь. «Веди себя хорошо», — добавляет он, хотя скорее это я должен был бы напомнить ему об этом. Он уж точно нуждается в таком напоминании больше, чем я.

«Хорошо, — пишу я ему в ответ. — Виделся с Джайро. Он передаёт привет».

Я снова сую телефон в карман и смотрю с холма вниз, в сторону «Пиццы Винсента», а потом подолом майки утираю пот с лица и шеи. Было бы гораздо проще, если бы я спрятал все ключи в одном месте. Но мне хотелось, чтобы эта «охота за сокровищами» получилась особенной. Она уже пятая по счёту, можно сказать юбилейная, а значит, должна быть такой, чтобы о ней можно было вспоминать даже в старости.

«Уж ты мне поверь…» — сказал утром Джастин. Но что он знает? Разве только как ведут себя с девушками он и его друзья: с девушками, с которыми их не связывала долгая дружба. Сначала такая девушка нравится, начинаешь с ней целоваться, а через недельку вдруг понимаешь, что не так уж она и хороша. Ко мне и Джой это уж никак не относится.

Мне вдруг вспоминается ещё один вечер, совсем недавний, хотя я как раз очень стараюсь не думать о нём. Это было всего пару-тройку недель назад. Мы сидели дома у Джой и смотрели «Коралину в Стране Кошмаров», и когда началась та жуткая сцена с новой мамой, Джой вдруг вцепилась мне в руку и уткнулась лицом мне в плечо, хотя уже видела этот мультик чуть не сто раз. А когда она потом отстранилась, её рука осталась на моём колене. Честное слово, я думал, она прожжёт дырку в моих джинсах.

Прошла пара минут, она вдруг спохватилась, сказала: «Извини!» — и убрала ладонь. Хотя мне совсем этого не хотелось. Я даже готов был попросить её, чтобы она её не убирала.

Я мотаю головой, досадуя на собственную глупость, толкаю дверь и с облегчением погружаюсь в прохладную, слегка безалаберную и чуть затхловатую обстановку магазина.

Первое, что бросается в глаза, когда оказываешься в «Лавке Ангела», это уродливые лампы с жёлтыми абажурами и подставками в морском стиле; безобразные, все в тёмных пятнах подушки, обшитые блескучим золотым шнуром; продавленные кресла, покрытые пледами из шотландки в горчично-красную клетку со спутанной бахромой; железные и деревянные столы и стулья — одни вроде бы исправные, а другие явно сломанные; книги, наваленные где ни попадя; коробки и ящики, набитые всяким хламом вроде ручек от дверей и шкафов; какая-то древняя аппаратура, инструменты и прочие железяки неясного назначения; стаканы красного, розового и янтарного цвета, с выпуклыми, как шрифт Брайля, точками на внешней стороне, из которых, наверное, пили чьи-то бабушки; целая полка, сплошь заставленная оловянными фигурками — полицейскими, каруселями, клоунами с собачками, которые только и ждут, чтобы их построили, перепутали и раскидали по всему полу; и ещё старые рыцарские доспехи, всю жизнь стоящие в одном и том же углу, с намотанными вокруг железной шеи радужно-яркими шарфами из перьев. Боа. Так, по крайней мере, называет их Тия.

Ещё здесь громоздятся шкафы, битком набитые украшениями из крупных фальшивых (уж это наверняка) бриллиантов, а также розовыми и жёлтыми пластиковыми бусами. Вдоль стен тянутся вешалки с плащами, нарядными платьями, расшитыми бисером и блёстками, и мужскими костюмами, и свитерами, от которых пахнет старьём. А под всем этим, покрывая весь пол, — залежи всевозможной ношеной обуви, от женских туфель на шпильках до детских кроссовок и мужских полуботинок вроде тех, в которых папа по утрам отправлялся на работу. Куда ни глянь, везде лежат старые вещи, которые для кого-то могут стать обновкой.

— Приветствую, мистер Брунетти! — Тия возникает рядом со мной прямо из ниоткуда, я даже подскакиваю от неожиданности. — Я сразу подумала, что это ты, когда увидела тебя на улице! — заявляет она, хватая меня за плечи. От неё сладко пахнет пудрой, и она внимательно изучает меня фиолетово-голубыми глазами. — Ну, как делишки? Давненько не видела тебя и твою красотку маму. Уж целую вечность, поди! А у неё как дела? И что привело тебя в этот хламовник в такой роскошный летний денёк?

Вопросы сыплются из неё без единой паузы, и я даже не знаю, на какой отвечать первым. Она симпатичная, Тия, но уж очень разговорчивая. Нас она хорошо знает. Когда папа умер, мы сдали в её лавку все его вещи. Ну, не сразу, конечно, — сначала мы хранили их в память о нём, но потом от них становилось только грустнее, и к тому же нам нужны были деньги, и вообще мы продали дом, и мама наконец решилась с ними расстаться. Костюмы. Обувь. Часы. Коробки с его любимыми книгами — биографическими, военными и историческими. Мы тогда ещё жили в собственном доме с видом на залив. Правда, видно его было, только если забраться на чердак. Джастин говорит, что папа всё собирался перестроить чердак и сделать там комнату, но это было ещё до того, как он заболел. Он тогда ещё работал в городском банке, и у нас хватало денег покупать вещи, в которых не было такой уж строгой необходимости.

Джастин хорошо всё это помнит, а я нет: мне было всего шесть, когда мы переехали в съёмную квартиру, чтобы мы с Джастином могли остаться в своих школах. И это оказалась самым важным — иначе и Джастину пришлось бы нелегко, и я не подружился бы с Джой.

И поскольку мы оба тогда были ещё маленькими, маме приходилось везде таскать нас с собой, в том числе и к Тии. Мы то и дело ходили к ней, принося с собой те из папиных вещей, какие представляли хоть какую-то ценность. Однажды мама пришла с коробкой, в которой лежали блестящие папины выходные ботинки, и Тия сказала: «Вы уверены, что хотите избавиться от них, Мелисса? Может быть, мальчики со временем…»

Но мама резко её перебила: «Не стоит, Тия. Какой смысл держаться за эти ботинки?»

Мама до сих пор иногда посылает нас отнести сюда что-нибудь. Несколько месяцев назад она продала кольцо, которое подарил ей Рэнд. Мы тогда принесли его вместе с Джастином, и я видел, как грустно ему бывать у Тии, потому что, пока Тия оценивала кольцо, он торчал на одном месте, уставившись на разложенные под стеклом запонки, и глаза у него были красные. Я даже подумал тогда, что среди этих запонок он увидел те, которые когда-то принадлежали папе. Зато кольцо в итоге потянуло на целых 250 долларов, хотя мама уверяла, что Рэнд в жизни не потратил бы на неё больших денег. А оказалось, что всё-таки потратил, потому что те три маленьких бриллиантика в кольце были самые что ни на есть настоящие.

«Кто бы мог подумать», — сказала мама и очень грустно вздохнула, когда Тия позвонила ей, чтобы она пришла за деньгами.

Вот именно поэтому на Рэнда всегда было трудно сердиться: может, он и пил много, и часто вёл себя как последний придурок — зато он мог, например, свозить вас на рыбалку или взять и подарить бриллиантовое кольцо. То есть он не был ни ангелом, ни совсем уж плохим. В нём было всего понемножку.

— У неё всё хорошо. Она сейчас на работе, — говорю я, пытаясь ответить хотя бы на часть вопросов, которыми засыпает меня Тия. — В закусочной. А Джастин с приятелем отправился на море на «Морском чёрте». В смысле так наша надувная лодка называется. — Я стараюсь смотреть ей в лицо, потому что так велит вежливость, но всё время поневоле отвлекаюсь, обшаривая глазами всё вокруг, потому что мне нужно подыскать надёжное, но приметное место, где спрятать следующий ключ. Мне нужно что-то, на что Джой непременно обратит внимание.

— Что ж, рада это слышать. Вы, мальчишки, просто обожаете море, верно? Ну а работа никогда не повредит, так ведь?