Я промолчал, и на этот раз не потому, что растерялся, а потому, что знал, что отвечать тут не надо.

Никто не засмеялся. Мирон посмотрел на Корфа, а ответил Лиде:

— Вручную. Четверо за крыло, по команде. Меня в том ангаре укачало, хотя самолет стоял на земле и никуда не летел.

Лида фыркнула. Феликс Корф постоял еще с той же жизнерадостной улыбкой и отошел к столу.

А потом к нам подошла Лиза, ведя за руку худого парня в хорошем, но не новом темно-синем костюме, и сказала, не выпуская его руки:

— Роман, это Даня Берестов, мы с ним с детства знакомы. Даня, познакомитесь потом как следует, ты мне сейчас нужен.

— Лиз, а отец… — начал Даня.

— Папа наверху работает, спустится не раньше, чем через час, так что даже не проси.

— Я и не прошу, конечно, подожду, — ответил парень и пожал мне руку. — Рад познакомиться, Роман. Потом поговорим, если получится.

Кивнув ему, я внимательно проследил глазами, как отпускаю его руку, потому что на ощупь этого бы не понял. Я как будто смотрел трехмерное кино: цветное, со звуком, запахами, но без физического контакта. Я даже не ощущал своих ног в обуви, а если бы упал, сломав себе что-то, так бы этого и не понял. Интересный штраф, блин, с таким хоть в бои без правил идти — берсерк Гончаров, не чувствующий боли!

Тем временем Катя ушла в холл, присела у музыкального центра на тумбе, покопалась в коробке с мини-дисками, и первым зазвучал низкий женский голос под гитару, что-то про последний трамвай.

— Катя, выключи, я тебя умоляю! — простонала Лида из соседней комнаты. — Я на отдыхе!

— Один куплет, Лид, — отозвалась Катя. — Я по нему соскучилась.

Так я наконец услышал, про что они все говорили. Песня была хорошая, без сиропа, и голос в записи звучал выше, чем живой. Дослушать мне не дали: Катя сменила диск, и пошло что-то медленное, под которое в холле разбивались по парам.

Нина подошла ко мне и стала смотреть на танцующих. Вид у нее был уже совсем не тот, что в такси: не бледный и не усталый, теперь она казалась бодрой и отдохнувшей, а по щекам растекался румянец.

— Надо же, Лида с тобой нормально поговорила, — сказала она, не поворачивая головы. — Она с новыми людьми обычно и двух слов не скажет, Лиза жаловалась.

— Это потому, что я спросил про ее работу, а не про баллы рассказывал, — сказал я.

— Вот. Учишься, — сказала Нина, и по голосу было слышно, что она довольна.

— Нин, пойдем потанцуем? — предложил я.

— Пойдем, — ответила она без раздумий. — Только медленно, Ром. Я с корта, если помнишь.

— Медленно я согласен, Нин. Быстрые танцы не для меня.

Мы прошли в холл и встали на середину. Нина положила руку мне на плечо, я взял ее за талию, а другой рукой за руку и только тут осознал, что такое семьдесят два часа без осязания на самом деле.

Я видел ее руку в своей. Видел, как ее пальцы лежат на моем плече, чувствовал, как она двигается, потому что двигался вместе с ней и слышал, что она говорит. А ладони не было. Ни тепла, ни того, как она сжимает пальцы, ничего. Хорошо хоть ноги слушались: три моих шага никуда не делись, а под медленную музыку этого, к счастью, было достаточно.

Странно стало до ужаса. Но Нина смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, и радость от этого никуда не делась, хотя руки ее и не чувствовали.

— Ты чего такой серьезный, Ром? — спросила Нина. — Ногу мне отдавить боишься?

— Боюсь, — признался я. — И вообще стараюсь. С тобой хочется стараться.

— Ой, — сказала она, но руку с плеча не убрала.

Мы сделали круг, потом еще один. Танцевал я теперь на глаз: смотрел, чтобы ее рука оставалась в моей, а не выскользнула, и Нина, видимо, приняла это за внимание к себе. Ну и пусть, может, так даже лучше.

Феликс Корф подошел с той стороны, где Нина его не видела. Встал рядом с нами и сказал ей поверх моего плеча:

— Нина, следующий танец за мной? Помните меня? Мы же с вами знакомы, я во вторник в общежитии вам представлялся. Если забыли, барон Корф. Феликс Корф.

Нина повернула голову, не выпуская моей руки.

— Помню, Феликс, — ответила она. — Только я пришла с Ромой и танцую с Ромой. И менять его ни на кого не собираюсь.

— Один танец, Нина. Гончаров не обидится, он у нас человек широких взглядов, — попробовал улыбнуться Корф, но вышло криво. — Про справедливость любит рассуждать. Будет вполне справедливо, если он вас мне уступит на танец. Или даже на два.

— Обидится он или нет, Феликс, — это его дело, — ответила Нина. — А я не хочу с вами танцевать. Ни сейчас, ни потом.

— Нина… — начал Корф.

— Все, разговор закончен.

И отвернулась ко мне. Корфа для нее больше не было.

Я ничего не сказал. Говорить тут было нечего: она ответила сама, и лучше я бы не сумел. Только повел ее в следующий круг, и Корф остался у нас за спиной.

Когда мы развернулись, я увидел его уже у дальней стены, со свежим бокалом. Феликс улыбался кому-то через силу, шея над воротником у него была красная, а глаз от нас он не отводил. Что там у него внутри творилось, я не знал и знать не хотел.

— Ты его давно знаешь? — спросила Нина.

— С первого дня в общаге, — сказал я. — Он там решил, что все новенькие ему должны, а я не согласился. Вот и не ладим.

— Оно и видно, — усмехнулась она. — Ром, спасибо, что не стал за меня отвечать. Терпеть не могу, когда за меня решают.

— Знаю. Ты же сама говорила: за тебя ни тренер не решает, ни родители, — напомнил я. — Я не тренер и не родитель. Я с тобой пришел.

Она помолчала, глядя мне в глаза, и сказала:

— Хорошо, что пришел.

Песня кончилась, и мы остановились. Из соседней комнаты Лида подняла руку и помахала, зовя нас обратно, а Алена крикнула что-то, чего я не расслышал.

— Нас ждут, Ром, — сказала Нина и взяла меня за руку.

Я посмотрел на наши ладони, потому что иначе не узнал бы, что она это сделала. И пошел за ней. Пока мне хватало и того, что я видел.

Пока мы танцевали, жизнь в нашей компании кипела. Оказалось, Алена успела устроить дискуссию с Мироном и вытрясти из него признание в том, что на съемках, где он играл летчика, поплохело ему не от качки, а от съеденных второпях пирожков.

— Роман, ну хоть вы ему скажите, что это позор, — потребовала Алена, едва мы подошли. — Летчика укачало от пирожков! Я это в интервью расскажу.

— Рассказывай, — беззастенчиво усмехнулся Мирон. — Тебе все равно никто не поверит.

— Меня один раз в автобусе укачало от беляша, — поддержал я горе-«летчика». — Так что я за Мирона.

— Все, Роман, у нас тут клуб пострадавших от пирожков, — рассмеялась Лида, и дальше они говорили уже без меня.

А я, стоя рядом с Ниной, держал бокал на виду, потому что мог выпустить его из пальцев и не заметить, и просто слушал чужой непринужденный разговор. При этом не чувствовал себя неуместным, не болтал ерунды и не опасался опозорить Нину — хорошо-то как. Да и, справедливости ради, компания нравилась мне все больше и больше.

И так беседа шла довольно долго, пока из коридора не послышался возглас Лизы:

— Наконец-то! Дима, я уже решила, что вы не приедете.

Все машинально повернулись в сторону двери, пытаясь разглядеть, кто там пришел.

— Приехали бы раньше, если бы Маша три раза не переодевалась, — проговорил стоящий у входа парень в темном костюме.

— Два, — возразила девушка в светло-сером платье. — И один из них из-за тебя: ты сказал, что в синем я похожа на школьницу на экзамене.

Парня я узнал сразу, это был Дмитрий Юсупов, тот самый, что на Подтверждении заступился за приемник Миши Гридина, когда Долгоруков держал ящик над лестничным пролетом. Бросив еще пару дежурных фраз и рассмеявшись, Юсупов повернулся к гостиной и тоже меня увидел.

— Гончаров! — воскликнул он и направился навстречу прямо через весь зал. — Вот уж кого не ждал. Ты здесь откуда? — заулыбался Юсупов.

— Нина позвала, — сказал я и пожал ему руку, фиксируя каждое свое движение взглядом. — А ты, я смотрю, тут свой человек.