Парень в пиджаке пожал плечами, но перебивать не стал, продолжил слушать меня.

— Но нарушение тут одно-единственное, — продолжил я, — машину брали, а вечером бак неполный. Значит, искать надо в тех днях, где такое вообще могло случиться, а день с полным баком нам ничего не скажет.

— Вот, — сказал Кологривов и слез со стола. — Вот это и есть ответ на тему семинара. Всем кажется, что доказать очевидное — это найти побольше приятных примеров. Полный бак, еще один полный бак, все довольны.

Он подошел к первому ряду и оперся на стол.

— А проверка — это пойти туда, где правило могло сломаться, и посмотреть, сломалось ли. Не нашли поломки там, где она возможна, — тогда и говорите, что проверили. А пока любуетесь полными баками, вы не проверяете. Вы себя успокаиваете. — Помолчав, он добавил: — Только не думайте, что вы уже что-то доказали. Вы пока ничего не открыли. Вы нашли, куда смотреть — в две записи из четырех. Это половина работы. Обычно самая трудная.

Я сидел и улыбался. Давно со мной такого не случалось: думать было легко, в охотку, и никакой пользы от этого не было, кроме самого удовольствия. Глеб рядом быстро писал что-то в тетради, и я не стал заглядывать: пусть пишет, он и на опыте так делал.

Остаток занятия Кологривов гонял нас по утверждениям, которые вытаскивал из папки, и каждый раз кто-нибудь тянулся к своему полному баку, а он злился. К шести он собрал папку и сказал:

— В следующую субботу здесь же. Это все.

На лестнице Глеб сунул тетрадь под мышку.

— Ее и без машины можно было дать, Ром, — сказал он. — Четыре карточки, с одной стороны буква, с другой число, и правило: если гласная, то четное. Так строже. Но с баком быстрее доходит.

— До тебя, Глеб, все быстро доходит.

— А мне понравилось, что он ничего не разжевывал, — сказала Полина Третьякова. — Сами дошли, а он только злился, когда сворачивали не туда… Ну ладно, — пожала она плечами, когда мы дошли до холла, — пока, мальчики, мне еще домой ехать.

Махнула нам рукой и пошла к выходу, Глеб Оболенский заторопился по своим делам, а я побежал к лифтам. До встречи с Ниной оставался час.

Собрался я быстро: матерясь, принял холодный душ, потому что горячей воды почему-то не было, потом погладил рубашку, надел темно-серый костюм и завязал галстук.

Кантемир, уже вернувшийся от девчонок, оторвался от тетради, оглядел меня с ног до головы и молча полез в задвижку, достал и протянул щетку для одежды: на плече у пиджака белела ниточка.

Нина позвонила, когда я надевал ботинки, те самые, которые Таське дома не понравились, и сказала, что в семь будет ждать у ступеней главного входа, там, где мы встретились в первый раз, а оттуда поедем вместе к Лизе, ее подруге, она сказала, что будем к восьми.

— Хорошего вечера, Ром, — сказал Кантемир, когда я взялся за ручку двери. — И не опозорься там… Нет, не так. Не волнуйся и не бойся быть собой среди этих аристократов. Никто из них, кроме Ланской, и рядом с тобой там не стоял с государем на Подтверждении.

— Постараюсь, Кан. Расскажу, как вернусь…

Нину я увидел еще с крыльца. Она стояла на нижней ступени, и я узнал ее не сразу, потому что привык к собранным в высокий длинный хвост волосам и спортивной куртке. Сегодня волосы у нее были распущены, а вместо куртки Нина надела темно-зеленое платье до колена.

— Ты чего застыл, Ром? — обернулась Нина. — Не узнал?

— Узнал, — сбежал я вниз со ступеней. — Просто привыкал. Ты очень красивая.

— Спасибо, — сказала она без всякого кокетства, но щеки порозовели. — Ты тоже ничего. Галстук сам завязывал?

— Сам. Сначала получилась удавка, Кантемир смотрел с сочувствием, потом ничего.

— А еще к чему готовился? — спросила она.

— Ни к чему. Волнуюсь немного, не буду врать. Двадцать человек — все незнакомые, и каждый второй, как ты говорила, захочет познакомиться.

— Еще как захочет, — кивнула Нина. — А ты им отвечай, как мне сейчас, и все. Я тебя не на смотрины веду, а просто в гости за компанию.

С этими словами Нина решительно взяла меня под руку и повела к такси, которое ждало у дороги. В машине она откинулась на сиденье и на минуту закрыла глаза. Лицо у нее было бледное, а вид, если присмотреться и не обращать внимания на прическу и платье, усталый. Я не собирался, но само вырвалось: спросил, не с корта ли она.

— С корта, — подтвердила Нина, не открывая глаз, — с утра. Потом отсыпалась, потом собиралась. Не волнуйся, это приятная усталость. У меня сегодня первый вечер за неделю, когда никуда не надо, и я его проведу так, как хочу.

— А как ты хочешь, Нин?

— Нормально хочу. С тобой, — сказала она и улыбнулась. — Остальное по ходу. Расскажи лучше, как у тебя день прошел. Ты же днем у девчонок был?

Пришлось болтать про картошку и про Кологривова с его машиной и полным баком, а Нина слушала так, как будто ей это правда интересно.

— И он тебя не съел? — спросила она. — Судя по твоему рассказу, он там всех живьем ест.

— Наоборот, обрадовался. Я даже растерялся. Стою и улыбаюсь во весь рот, а он на меня смотрит. А ты бы сама куда посмотрела? — спросил я. — В полный бак или в неполный?

— В неполный, — сказала она не задумываясь. — У нас в сборной так и делают. Тренер никогда не смотрит, кто отработал, он смотрит, кто отлынивал. Обидно, но работает.

Я засмеялся, и она тоже. С ней можно было разговаривать о чем угодно.

— Только не давай Лизе тобой помыкать, — сказала она уже серьезно, когда такси свернуло с проспекта. — Голицына обязательно решит, что лучше знает, с кем тебе надо поговорить, и потащит. Если не хочешь, скажи «потом», она поймет… если объяснить доходчиво.

— Понял, — улыбнулся я, а Нина посмотрела на меня серьезно, будто хотела удостовериться, и тоже рассмеялась.

Такси остановилось в тихом переулке, у дома Голицыных, прячущегося за кованой решеткой. Из высоких окон на улицу падал теплый свет. Мы вышли.

У дверей ждал немолодой человек в темном костюме с папкой в руках, и я понял, что это и есть тот самый список, про который Йося рассказывал Корфу на кухне.

— Ланская Нина, — сказала она. — И Гончаров Роман, со мной.

Человек провел пальцем по строчкам, нашел, кивнул нам обоим и открыл дверь. Все. Просто строчка в списке.

В холле было светло и шумно. Гостей собралось человек пятнадцать, все нашего возраста, в костюмах и платьях, так что мой темно-серый оказался в самый раз. На нас обернулись, и несколько взглядов задержались на мне чуть дольше положенного. Ну да, знаменитость союзного масштаба, как выразилась Нина. Привыкайте, люди.

— Лиза сейчас подойдет, — сказала Нина, оглядываясь. — Она всегда сначала…

Что она сказала дальше, я не услышал.

У дальней стены с бокалом в руке стоял Феликс Корф. А рядом с ним невысокий, в пиджаке без единой надписи человек, которого я не видел с отъезда из Новосибирска и не рассчитывал здесь встретить. Вяземский.

Костя слушал Корфа с вежливым, ничего не выражающим лицом, которое я хорошо помнил.

Корф при этом меня еще не заметил.

— Ром? — тихо окликнула Нина. — Ты чего?

— Ничего, — сказал я. — Кажется, вечер будет интереснее, чем я думал.

Нина взяла меня под руку, мы пошли к центру холла, и за это мгновение я успел решить, что пришел сюда вовсе не воевать. Я намеревался провести с Ниной хороший вечер. Так что, даже если Корф начнет цепляться, отвечу сразу и по делу, а ссору ему на радость устраивать не буду. Захочет серьезно поговорить, для этого найдется другое место и другое время, без публики. Но что-то я сомневаюсь, что такой человек отважится на серьезный разговор.

Словно почувствовав мои мысли, Феликс повернул голову, и улыбка на его лице застыла. По всей вероятности, он так впечатлился, что даже бокал опустил.

— Не понял… — озадаченно сказал он. — Гончаров? А ты каким образом здесь оказался? Сюда только по списку пускают, и тебя в нем быть не может.