— Понял, Лев Анатольевич. Спасибо.

В приемной Быстрова, не отрываясь от бумаг, сказала, чтобы во вторник я заглянул к ней после пар, к тому времени она дозвонится до Томилина.

На лестнице я перевел дух и прокрутил разговор в голове. Насчет холла ректор был прав: спор при всех только собрал вокруг нас больше народа. Но вот молчать я бы не стал и сейчас, разве что сказал бы то же самое тише и в другом месте. Зато практикум ректор все-таки взял на заметку, и это хорошо.

Обратно к своей аудитории я почти бежал.

Добрался, когда одногруппники уже выходили, и в дверях меня чуть не снесла толпа с сумками. Глеб Оболенский вышел одним из последних, с тетрадью и пачкой листков под мышкой. Увидев меня, он поправил очки и спросил:

— Ну и что там было, Ром? Расскажи, а то мы тут уже не знали, что думать.

— И что вы тут успели нафантазировать?

— Полина решила, что тебя отчисляют, — сказал Глеб. — Я ей говорю: за что, он и поучиться-то еще не успел…

Однокурсница Полина Третьякова как раз проходила мимо, но, услышав свое имя, остановилась.

— Ничего я не решила, — возразила она. — Сказала только, что просто так с лекций не забирают. Гончаров, ну скажи ему, пусть не сочиняет.

— Да все нормально, Полин. Ректор собирал студентов с разных факультетов и спрашивал, что бы мы в универе поменяли. Я предложил практикум на стенде, он записал. Так что отчислять пока вроде не за что.

— Ну и слава богу, — сказала Полина. — Конспект дать или возьмешь у Глеба? Там Беляев без тебя такое доказывал, что все сдались.

Глеб протянул мне тетрадь.

— Держи, Ром. Сделаешь копии или переписывать будешь?

Пролистав его тетрадь, я увидел ровные строчки без единой помарки.

— Перепишу, спасибо. Так лучше запомнится.

— Ладно, спросишь, если что, — сказал Глеб. — Давай лучше поподробнее, что ты там предложил, мне интересно.

По дороге в буфет я рассказал Глебу о разговоре с ректором. Повторять прежний опыт с грузом и секундомером ему было скучно. Уже за пирожками он предложил проверить, действительно ли показания уходят из-за прогрева, как предполагал Бережной. Я чуть пирожком не подавился: вот и задача, ответ на которую группе придется искать самой.

Мы прикинули два занятия: сначала проверить стенд без груза, потом сравнить холодный и прогретый под нагрузкой. Причину расхождений еще предстояло выяснить с инженером. Считать результаты я предложил Глебу, он быстрее.

— Считать я согласен, — ответил Глеб, откусив наконец от пирожка. — И на второй этап отбора все равно приду и там тебя сделаю.

Я фыркнул. Договорились, что в понедельник придем до первой пары и вместе набросаем вопросы для инженера. Глеб немедленно предложил поспорить, кто окажется раньше, но я настоял на одном времени, чтобы никому не ждать. На том и пожали руки. Вроде бы конкурент, а ощущение было такое, что мы уже почти друзья.

Да и вообще настроение было прекрасным. Учебная неделя завершалась, а завтра в час в гости к девчонкам, потом семинар Кологривова, а вечером поеду с Ниной на вечеринку к Лизе Голицыной.

В общем, завтрашнего дня я ждал с нетерпением.

Когда Гончаров вышел с общей кухни вместе с Ниной Ланской, Феликс Корф все еще улыбался.

Улыбаться несложно, это называется держать лицо. К тому же улыбку он приготовил искреннюю, для Ланской, а та отвернулась к Гончарову, так ее и не увидев, и теперь блистать обаянием было не перед кем, кроме Йоськи Лапидуса у подоконника.

Ну и что тут, собственно, произошло? Ничего. Лауреаты знакомы с церемонии, она зашла к Гончарову посмотреть, как живут в общаге, потому что сама наверняка осталась дома, под крылышком у родителей. Удивилась, что ее не встретили внизу. Значит, договаривались. Да и что в этом такого? Ну, попьет чаю у первокурсника, это еще ни о чем не говорит.

Вот только одно слово не давало покоя. Ланская по-свойски назвала Гончарова Ромкой и тут же пошла за ним, не дожидаясь, скажет ли еще что-нибудь третьекурсник барон Корф или нет. Не спорила и не смотрела свысока, так что зацепиться было не за что. Барона она просто не заметила. Даже Вера в дверях обратила на него больше внимания.

Йоська смотрел в окно и опять давил улыбочку, ту самую, которую не успел спрятать при Ланской.

— Ну и что ты лыбишься, Йось? — сквозь зубы спросил Феликс. — Смешно тебе?

— Да не лыблюсь я, — ответил Йоська, не поворачиваясь. — Просто Ланская эта ничего, красивая, оказывается. Я бы ее и на первое место поставил. Вот только тебя она как будто вообще не заметила.

— Она первокурсница, Йоська. Первокурсницы при старшекурсниках поначалу всегда робеют, им не до улыбок.

— Ну да, — ухмыльнулся Лапидус, показав свои кроличьи зубы. — Робела она, я видел. Прямо вся дрожала.

У Корфа аж челюсти свело. Что-то этот придурок в последнее время стал много себе позволять, пора его ставить на место. Ничего-ничего, пусть пока болтает, потом каждое слово проглотит и подавится.

— А Маша Юсупова с тобой в буфете тоже дрожала? — мирно спросил Феликс, поставив кружку на подоконник рядом с локтем Йоськи.

Тот что-то почувствовал и явно занервничал, глаза забегали.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Корф, и в голосе его прорезались угрожающие нотки. — Юсупова с тобой по-человечески поговорит только тогда, когда я вас познакомлю. А до того ты для нее ровное место. Был ничтожеством, ничтожеством и остался. На тебя кто-то смотрит, только пока я рядом, сечешь? Ты хоть помнишь, придурок, кто тебя вообще со всеми в общаге познакомил?

Йоська покраснел ушами, как в тот первый день, когда стоял один у лифта со своим чемоданом и никого тут не знал.

— Помню, — проблеял он неуверенно и подался назад, будто хотел убежать от Корфа. Вот только некуда — позади стена.

— Ну и?

— Только я тебя, Феликс, — вздорным тонким голосом воскликнул Йося, и Корф услышал греющие душу нотки испуга, — тогда ни о чем не просил. Ты же сам ко мне подошел.

Этот придурок решил, что защита — лучшее нападение. Возгордился, уверенность почувствовал и возомнил, что может перечить ему — барону Корфу.

— Сам, — согласился Феликс. — Потому что мне тебя жалко стало.

Это была правда, и Феликс любил про нее вспоминать. В ту осень он увидел у лифта коренастого кудрявого парня, который стоял отдельно от всех и делал вид, что читает объявления, и позвал его с собой на кухню. Представил всем, кто там сидел, усадил за стол, налил чаю, а на следующий день сводил в столовую сектора и показал, у какого окна нет очереди. За неделю Йоська узнал весь этаж, потому что Феликс каждому сказал: это Йося, он со мной. Такое этот придурок наверняка помнил. Потому что стоял и молчал, сверля взглядом пол. Этот бунт на корабле было легко подавить. Над второкурсником Йоськой у него была полная власть, а власть Корф любил больше всего на свете.

Власть… а еще сентябрь. Потому что каждый год в начале сентября в общагу привозили чемоданы люди, которые не знали, где выдают белье, у кого взять утюг и с кем тут стоит знакомиться. Показывать им все было легко и приятно, а они его доброту помнили потом весь год. Со своим курсом так не получалось: свои сами все знали, видели, как Корф на первом курсе заблудился в секторе В, и фамилии его не удивлялись. А новенькие, особенно провинциалы, смотрели с уважением. Еще бы, старшекурсник, еще и барон.

Сам он приехал в Москву один, и никто ему ни в чем не помогал. Феликс привез с собой чемодан и папку с копиями родовых бумаг, которые отец велел взять на всякий случай, а на проходной они никого не заинтересовали, там просто посмотрели паспорт, на этаже спросили фамилию и выдали талон на белье, как всем. А ведь Феликс еще никогда, ни дня в своей жизни не был как все. Он был барон Корф.

Ключевое слово «был». Всю первую неделю Феликс ужинал один и понял, что здесь его никто не ждал.

Дома его фамилию знали все. Корфы жили в Вельскове давно. В отличие от семей, которые вернулись из-за границы с деньгами, их ветвь Корфов никуда не уезжала: дед, Герман Вальдемарович, всю жизнь провел в этом городе и звался Корфом при любой власти.