А я ответил.

Лицо Нины было так близко, что расплывалось, но глаза я не закрыл. Ее ладонь лежала у меня на щеке, я понял это по поднятой руке. И ничего не чувствовал. Ни губ, ни ладони, ни тепла. Как будто целуешься сквозь стекло. Внутри при этом все осталось при мне: и радость, и ощущение, что я ждал этого с самой дороги сюда.

Нина отстранилась и внимательно посмотрела на меня.

— Ром? Что-то не так?

Что я мог сказать? Что не чувствую ее? Врать про простуду и таблетки? Ничего я не стал говорить. Взял ее лицо в ладони, глядя, куда ложатся пальцы, и поцеловал сам. И долго не отрывался от ее губ.

— Все так, Нин, — сказал я потом. — Все очень так.

— Ну и хорошо, — сказала она, и щеки у нее были красные, а голос довольный. — А то я уже подумала…

— Не думай, Нин. Все хорошо.

Я держал ее за плечи и смотрел. Получив то, чего хотел, я не почувствовал этого. До вечера вторника оставалось три дня, и я хотел увидеть ее снова тогда, когда смогу ощутить ее руку в своей.

— Ваше такси у ворот, можно выходить, — сказал нам человек, стоявший у входа.

Бережно взяв Нину за руку, я повел ее к машине.

Проснулся я раньше Кантемира и какое-то время просто лежал в темноте. Спать больше не хотелось, при этом все мысли были только о Нине Ланской.

Вчера в такси она села рядом со мной, а не у другой двери. Ехали молча. Я смотрел в окно на пустую ночную Москву и переваривал вечер: библиотеку, где меня прощупывал Лизин отец, Корфа с его пьяной жалобой, поцелуй с Ниной. Про поцелуй думать оказалось слаще всего, хотя вспоминать в нем было нечего, кроме ее глаз совсем близко и запаха. Всего остального я так и не почувствовал из-за штрафа системы.

— Ром, — сказала Нина. — Ро-ом… Ты со мной вообще или уснул?

Обернувшись, я увидел, что ее рука лежит на моей, прямо на сиденье между нами. И лежит, судя по всему, давно. Вот же я пень. Она меня за руку берет, а я фонари разглядываю.

— Извини, задумался, — сказал я.

— Понимаю. Я, правда, сначала подумала, ты обиделся на что-то. Потом решила, что уснул с открытыми глазами. Хотела ущипнуть, но постеснялась.

— Зря, — сказал я.

— Что зря?

— Зря постеснялась. — И мы оба засмеялись, только я над другим. — Прости, Нин. Задумался. Со мной такое бывает.

— Со мной тоже, — сказала она. — Ладно, думай.

Убрав руку, она села поудобнее и повернулась к своему окну. Разговор как-то не пошел, да и вряд ли она ждала от меня болтовни о мелочах. Но лезть к ней с поцелуями я не рискнул — первое впечатление самое запоминающееся, а любовник из меня сегодня… Все равно что пытаться скороговорки читать после стоматолога.

Сначала такси довезло Нину. Мы остановились во дворе солидного жилого комплекса.

Водитель обещал подождать, и мы вышли вдвоем.

— Дальше не провожай, Ром, — сказала Нина. — Мама в окно смотрит, сто процентов. Спасибо за вечер. Он был… запоминающийся.

— Это точно. Встретимся на днях? Например, во вторник вечером?

— Почему во вторник?

Потому что во вторник вечером я снова буду чувствовать твою руку, Нин, подумалось мне, но вслух я, конечно, сказал другое:

— До вторника у меня всякая беготня: звонки, секретариат, отбор. А там освобожусь, и встретимся по-человечески.

— Ладно, — улыбнулась Нина. — Вторник так вторник.

Она не потянулась ко мне, не обняла и даже не чмокнула в щеку, только слегка сжала ладонь. Потом ушла в подъезд, а я стоял и смотрел ей вслед, пока не закрылась дверь. Хотелось большего, чего уж там. Но я знал, чего жду и когда это будет. Три дня не срок…

Из приятных воспоминаний меня вытянул ж-ж-жух молнии на сумке Кантемира — пока я мечтал, сосед поднялся и начал собираться на стадион. Я резко сел на кровати.

— Кан, — окликнул я. — Я с тобой.

— На стадион? — замер он с сумкой в руках. — В воскресенье? После вчерашнего?

— Именно после вчерашнего. Покажешь мне одну вещь.

Естественно, Кан согласился, еще бы ему отказаться. Я и сам, откровенно говоря, ненавидел бегать в одиночку — скучно. Да и музыки в ушах нет.

Так что рванули мы вдвоем и по аллее до стадиона, как обычно, бежали. Потом мы с Кантемиром дали свои привычные два круга, после чего пошли к турнику. Там он отработал комплекс, я поподтягивался на перекладине, глядя на собственные пальцы, чтобы не свалиться, поотжимался, поприседал, и на этом обычная часть кончилась.

— Кан, — сказал я, отдышавшись. — Если на меня кто-нибудь полезет, как Матвей Костромитин на тебя на той дискотеке, с кулаками, что делать? Драться я не умею. Совсем.

— Что делать? Не подставляться, — ответил Кантемир, ничуть не удивившись вопросу. — Это первое.

— А второе?

— Второе — не драться. — Он посмотрел на меня внимательно. — Третье — если ввязался в драку, драться до конца. Ты серьезно хочешь научиться?

— Серьезно, — кивнул я, потому что завел этот разговор совершенно обдуманно.

Чем больше у меня появлялось недругов, тем отчетливее я понимал, что пока тело юное, сам бог велел научиться нормально давать отпор, причем сделать это надо как можно скорее, черт его знает, чего можно ожидать от того же придурка Корфа. Да, сам он не полезет, но самому и не надо. Прихлебателей и наивных простофиль с большими кулаками у него наверняка хватает, не зря он тут два года плел свою паутину, прикармливая новичков.

— Научу, только не кулаками махать, а бороться, — сказал Кан.

— Бороться? — удивился я.

— Да, — спокойно ответил он. — Дед говорил, каждый борец может бить, но не каждый боксер может бороться. У нас вообще все борются. Мальчишки во дворе биться начинают раньше, чем читать учатся. — Кантемир бросил куртку на скамейку и остался в олимпийке. — Ладно. Одну вещь покажу. Только не спеша и без бросков: тут дорожка, а не маты.

Дождавшись кивка, он взял меня за рукав у локтя и одновременно за ворот и сказал:

— Смотри. Беру за рукав, тяну на себя, шагаю вот сюда, к тебе, и подбиваю ногу. — Кантемир потянул, шагнул, и земля качнулась вместе со мной, но он удержал. — Все. Дальше ты летишь, а я стою. На матах долетишь, тут не надо. Смотри еще…

Он показал мне еще несколько раз, после чего кивнул:

— Теперь ты.

Я взял его за рукав, как он показывал. То есть я видел, что взял — мои пальцы сжались на ткани олимпийки. Потом опустил глаза, чтобы поставить ноги, и начал подшагивать. Тянул я старательно.

— Ром, — сказал Кантемир. — Ты за что держишься?

Я поднял глаза. Кулак у меня был сжат, поза правильная, ноги там, где надо. Только рукав Кантемира болтался свободно в полуметре от моей руки, а держался я за воздух.

— Ты сейчас бросил бы пустое место, — сказал Кантемир. — Красиво бросил бы, с подшагом. — И заржал, сволочь!

— Ну, хоть поза правильная, — сконфуженно пожал я плечами. Пожалуй, дурацкая была идея просить его сегодня, надо было хоть дождаться отката системы. И ведь отказаться уже нельзя: Кан не поймет.

— Поза правильная, тут ты молодчик. Но давай заново. И смотри на захват, а не под ноги. Ноги я тебе сам поправлю, — принялся он ставить меня по второму кругу.

Вот так, наверное, и чувствовал себя папа Карло, пытаясь оживить Буратино, потому что я сейчас был самым настоящим поленом, еще и бесчувственным.

— А как смотреть и на захват, и на ноги сразу? — пробурчал я, думая о том, что Кан даже не представляет, насколько велико сейчас для меня значение зрения. — У меня одна пара глаз.

— Никак. Держишь ты или нет, смотреть не надо, чувствуй руками.

Вот ей-богу, чуть не заржал! Мне-то было надо, еще как надо. Чувствовать я начну во вторник вечером, а до тех пор у меня вместо ладоней два сучка с листочками. Объяснять это Кантемиру я не стал, потому что врать было поздно, а правду сказать я не мог.

Второй раз я взял его за рукав и смотрел уже не на ноги, а на свой кулак. Кулак держал. Я потянул, подшагнул, и рукав никуда не делся.