— Есть, Ром, — почему-то похвалил Кантемир. — Вот так. Один раз ты это сделал. До среды отработай подшаг у стены, без меня: подойди к стене, шагни, как я показал, и вернись на место. И так сто раз. Захват без рукава не отработаешь, его будем делать вдвоем. А бросать научу на матах: у борцов в спорткомплексе есть зал, спрошу, когда там пусто.

Не, ну у стены мне сейчас в самый раз. Мы с ней просто идеальные спарринг-партнеры, оба ничего не чувствуем и нифига не умеем. Только у стены обидное преимущество: уронить меня у нее больше шансов, чем у меня — ее.

— Спасибо, Кан, — проворчал я, досадуя не на него, а на собственную тупость. Ну что мне стоило подождать два дня и не позориться⁈ — Сто раз так сто раз, до среды отшагаю.

— Пока не за что. — Он поднял со скамейки куртку. — И зачем это тебе? Матвей не к тебе полезет, а ко мне.

— Вот как раз для этого, — мрачно сказал я. — Если он начнет свару, я буду рядом. А держать тебя за руки, как в прошлый раз, мне надоело. Хочу уметь что-нибудь еще.

Кантемир только пожал плечами и улыбнулся. Чувствовалось, что ему и слегка неловко, и в то же время приятно, что есть на кого опереться — даже если это не стена, а полено, которое и само-то стоит не слишком твердо.

После душа и завтрака я, решив расставить между нами все точки на «е», пошел искать Феликса Корфа. Впрочем, прилагать к этому особых усилий не пришлось: он сидел на кухне с Йосей Лапидусом и делал то, что умеет лучше всего. Заливал и вешал лапшу на уши — я еще из коридора услышал его голос:

— … а Голицын лично нас с Костей потом до машины проводил, представляешь. Короче, вечер как вечер, только скучный. Ничего особенного. Гончаров там все девчонкам тарелки подавал, старался, но никому не был интересен.

Йося хихикнул. Ну да. Версия у Корфа была что надо: «Вы все дураки и не лечитесь! Одна я умная, в белом пальто стою красивая!».

— Здорово, Феликс, доброе утро, Иосиф, — сказал я с порога.

Йося подавился смехом, а Корф вспыхнул и приготовился отбиваться, но я просто сказал:

— Слушай, Феликс, мне с тобой поговорить надо. Наедине, без Йоси. Пять минут, не больше.

— О, староста. Мириться пришел? — Корф глянул на Йосю, и тот послушно хмыкнул. — Правильно делаешь, после вчерашнего. Но не сейчас, Гончаров. Я занят, сам видишь.

— Не мириться, Феликс. Я пришел попросить тебя перестать. Ты написал на Кана жалобу, цепляешь его при всех, меня вчера при Голицыне пытался поддеть. Хватит. Ты сам видел, чем это кончается, и я не хочу, чтобы дальше стало хуже. Ни тебе, ни нам.

— Перестать? — поднял брови Корф. — Это ты меня просишь? Ты вчера унижался перед Голицыным, а потом слова не сказал, молчал, как будто тебя это не касается, когда они меня из дома… — Он осекся. — Я оттуда сам ушел, скучно стало. Хочешь поговорить о том, кто кого задевает, созывай собрание, ты же староста. — Он встал и понес кружку к раковине. — А мне некогда, так что вали отсюда, мешаешь.

Йося, до того смотревший в свою кружку, поднял голову. Слово «выставили» Феликс не договорил, но оно и так повисло над кухней. Значит, Йосе он рассказывал про проводы до машины, а правду выболтал по запальчивости.

— Как знаешь, — пожал плечами я. — Но потом не плачь, что тебя не предупреждали.

Йося за спиной Корфа хихикнул еще раз, но уже без уверенности: кажется, он не понял, кто сейчас кого отшил.

В понедельник Глеб Оболенский поймал меня до первой пары у входа в буфет и усадил за ближний стол.

— Пиши, что будем просить у инженера, — сказал он, положив передо мной листок.

Подумав, я написал. Вопросов набралось пять, и три Глеб тут же вычеркнул.

— Про прогрев спросим, — сказал он, глядя на листок сквозь очки. — И что вообще можно трогать.

— Ладно, — согласился я. — Глеб, есть еще одно дело. В субботу у Голицыных я разговаривал с главой семейства. В общем, зовут меня к ним на испытательный участок при ремонтной базе, посмотреть, как принимают приборы после ремонта. День еще не назначен, сегодня после занятий позвоню и узнаю. Можно взять второго. Пойдешь?

Глеб оторвался от листка и отвесил челюсть.

— На настоящий участок? Не на стенд? — Он снял очки и нервно протер их. — Пойду, конечно! Только сразу говорю, Ром, — знаю, знаю, «я тебя там сделаю», — и там я тебя обойду.

Ну конечно! Я удержал смех и кивнул:

— Обходи. Места на двоих хватит. Как узнаю день, скажу.

К обеду у деканата вывесили лист про второй этап отбора в СКБ: пятница, четыре часа, лаборатория бюро, десять фамилий. Наши с Глебом стояли шестой и седьмой. Полина Третьякова, которая вела список группы, в тот же день отнесла в студсовет перечень желающих поучаствовать в практикуме. Приняли без вопросов.

Я же после занятий вышел на крыльцо и набрал номер, записанный для меня в доме Лизы ее отцом. Голицын ответил сам, и слышно было, что говорит он на ходу.

— Роман? Хорошо, что позвонили, — не отшил он, потому что занят, а вполне радушно поздоровался. — Какой день вам удобен?

— Любой после среды, Георгий Илларионович. В пятницу у меня отбор в бюро, а в четверг я свободен после обеда.

Я услышал на той стороне шум, потом Голицын с кем-то поздоровался, снова раздался какой-то звук, кажется, клаксона, и он поспешно проговорил в трубку:

— Тогда четверг, к трем. Вас двое?

— Двое, — подтвердил я, чувствуя, что отнимаю время у занятого человека, — со мной Глеб Оболенский.

— Продиктуйте обе фамилии моему секретарю, она перезвонит вам с адресом и закажет пропуск. Вы извините, Роман, — явно заторопился он, да я и сам слышал, что не вовремя, — мне пора. Всего доброго.

Весь разговор занял минуту. Никаких «как дела», никакой библиотеки. Нина была права: бизнес. И тем не менее секретарь перезвонила уже через час, а значит, о нас не забыли. Она выслушала, записала обе фамилии и продиктовала адрес.

На следующий день, во вторник, я сказал Глебу, что в четверг мы идем на испытательный участок, а после занятий забежал в приемную ректора узнать про практикум на учебном стенде, тот самый, который я предложил для нашей группы еще у ректора, и с тех пор он полз по инстанциям.

Секретарь Быстрова нашла мою фамилию в блокноте и кивнула:

— Значит, так, Гончаров. Сергей Евгеньевич Томилин примет вас в пятницу в восемь утра, до занятий. Предложение по практикуму принесите на бумаге, ему читать удобнее, чем слушать. Час инженера на ваше занятие он пока не обещал, но сказал, что посмотрит. У вас все?

— Все, спасибо. В пятницу в восемь буду.

Не подарок, но и не отказ. Уже неплохо. А вообще, в последнее время у меня складывалось ощущение, что я только и делаю, что бегаю за взрослыми дядями и тетями и отвлекаю их от важных дел. Но ничего, я не гордый, перевернется и на нашей улице грузовик с синхрофазотронами. Все это делается для того, чтобы набрать базу, точнее, расширить то, что у меня уже имеется с прошлой жизни. Так что ждите, дяди и тети, Гончаров идет. Не сегодня завтра я вольюсь в ваши стройные ряды и сам буду бегать, как конь в мыле, и на ходу отшивать студентиков. Ну а пока улыбаемся и машем!

В общаге на этаже меня окликнула дежурная:

— Эй, Гончаров! Тебе извещение с почты, еще вчера принесли.

Обрадованный, я схватил у нее бланк и почти бегом припустил вниз, откуда только что пришел. Даже не стал пользоваться лифтом, потому что бегом мне показалось быстрее. Надо же, соскучился. Никак не думал, что тосковать по этой семье, которая стала моей совсем недавно, я буду так сильно.

На почте в главном здании мне пришлось выстоять небольшую очередь, после чего я наконец получил толстую бандероль с обратным адресом: Светлогорск, наш дом.

Вскрывал уже в комнате, за столом и глядя на пальцы, чтобы не порвать ненароком.

Внутри лежали два листа, исписанные тремя разными почерками, как из Простоквашино, конверт поменьше, фотография и футляр от мини-диска, завернутый в газету. Футляр я узнал раньше, чем развернул газету до конца: «Голоса побережья», сборник, который дядя Толик летом выпускал у нас в городе со студией. Обложка у диска была без моего лица — та самая, за которую я торговался с Тарасом, хозяином студии.