Но это неважно, это потом. Сначала мамино письмо — или кто там его писал.

'Ромка, здравствуй! Пишу тебе в четверг вечером, на кухне, а то днем не получается: у нас в больнице опять сократили санитарку, и я теперь и за себя, и за нее. Ты не думай, я не жалуюсь, просто объясняю, почему письмо не сразу.

В воскресенье ты мне по телефону всего два слова сказал и убежал, а я потом полночи лежала и думала, о чем не спросила. Так что спрашиваю сейчас, а ты отвечай по порядку, не как по телефону. Ты выспаться там успеваешь? Таська говорит, сосед у тебя в шесть утра встает. Как вы с ним уживаетесь в одной комнате, вы же оба с характером? Откуда у него семья, чем занимаются? Я хочу понимать, с кем ты живешь. Про столовую напиши как есть, я и так знаю, что пирожки там так себе и мяса наверняка не докладывают. И с кем ты там ходишь, кроме соседей, тоже напиши.

Кофту носи. У вас там холоднее нашего, я по телевизору смотрю вашу погоду каждый вечер, отец уже смеется. Но грипп это тебе не шутки! У Орловых вон дед от пневмонии помер, тоже смеялся, кофту не носил, и что? Теперь с того света всем Орловым велел тепло одеваться.

Кстати, Толик принес диск и велел передать, что это твой авторский экземпляр и чтобы ты в Москве слушал, как поешь, а то разучишься. Я ему сказала, что не разучишься, а он: пусть будет. Фотографию выбирала Таська, я проверила, так что не бойся. Гриша Шульга тебе письмо прислал на наш адрес, вкладываю, не открывала, что там, не знаю.

Ешь нормально, не на ходу. Звони по воскресеньям, я жду. Если что-то не так, говори мне сразу, а не потом.

Мама'.

Ниже, батиным почерком, мелким и ровным, было приписано:

'Ром, здорово.

Мать не ляжет, пока письмо не заклеит, так что пишу тоже, чтобы легла. У нас на работе все по-старому, кран мой ходит. Денег зря не трать, но и не жмись, ты же в Москве! За учебой не забывай жить, понял? Девушка появилась уже? Если появится, будь аккуратнее, а то мать там надеется уже, что в подоле принесете. Если что случится, звони мне на работу. Соседу-князю привет от крановщика.

Отец'.

А в самом низу второго листа, поперек, чтобы влезло, тянулись Таськины строчки:

'Ромка, это я. Твое письмо еще не пришло, но я тебе заранее не верю, что там все так хорошо, как ты по телефону рассказываешь. Диск твой я послушала первая, еще до тебя, мне можно, я в семье главный слушатель. Фотку выбирала я, смотри на обороте, там для тебя написано. Т.

P. S. Я тебе нормальное письмо отдельно напишу, чтобы мама не прочитала'.

Я дочитал и понял, что улыбаюсь. Мать, которая полночи думала, о чем не спросила, отец, который пишет, чтобы она легла, Таська, которая заранее мне не верит. Все они были там, дома, а я тут — даже немного грустно.

На карточке были трое: мать, отец и Таська за нашим кухонным столом. Снять попросили, наверное, или соседку, или Толика. Отец в клетчатой рубашке, Таська с выражением лица «ну сколько можно» и мать с немного пришибленной улыбкой. А на шее у нее был тот медальон, который я подарил перед отъездом. Носила. Просто носила, на кухне, в обычный вечер. Ну и слава богу.

На обороте Таськиным почерком было написано: «Ту фотку с Лебяжьего лимана, косую, тебе слать мама не разрешила. Сказала, ты в Москве и так небось окосел, потому что косишь на девчонок. Так что вот тебе мы. Смотри и скучай. Т.»

Я и скучал. Сидел с этой карточкой и скучал так, что перехватило горло.

Конверт поменьше, как я и подумал, был от Гриши Шульги, нашего станичника с Подтверждения. Писал он крупно и с нажимом, как и говорил, и дед у него стоял в каждой третьей строчке.

Гришу взяли в Приазовске на механика, куда он и собирался, и жил он теперь в тамошнем общежитии, которое, по его словам, до моего наверняка не дотягивало, зато до дома было полдня езды, и на выходные он гонял к деду. Еще Гришка писал, что тарань меня ждет и чтобы я летом приезжал, а то он сам в Москву соберется, а в Москве заблудится. Голуби у него, оказалось, все дома, ни один не улетел. Про Москву он спрашивал только одно: правда ли, что общага у меня в тридцать этажей и как я в ней не теряюсь. «Ты же умнее всех, Ром, ты не потеряешься», добавил он в конце, и я услышал это его голосом, с той самой серьезностью, с какой он на Подтверждении загибал пальцы.

Отвечать я решил в тот же вечер: одно письмо домой, а второе — Грише. Матери еще и подробно про столовскую еду расскажу и про свои планы готовить самому, чтобы отстала. Семейную фотографию я поставил на полку над кроватью, прислонив к учебнику, так чтобы видеть ее с подушки.

С диском вышло сложнее. Слушать было не на чем, потому что в комнате плеера или центра не имелось, у соседей через тамбур, Дениса с Ильей, как выяснилось, тоже. Денис заглянул к нам, как обычно без стука, и первым делом взял футляр.

— «Голоса побережья». Это ты, что ли? — Он перевернул футляр и прочитал список. — «Я свободен», «Районы-кварталы»… Ром, ты диск записал и молчишь?

— Да это не я, там много народа пело. Дома записывали, летом, — отмахнулся я. — Мой дядька с местной студией сборник делал, я там три песни спел, остальное ребята из студии. А это так, — кивнул я на диск, — сувенир. Мать в письме прислала, авторский экземпляр. Вроде как на память. Только слушать не на чем: плеер под мини-диски у нас в семье один, у сестры, а у меня своего никогда и не было.

Дениса мои слова, кажется, не очень убедили, даже не уверен, что он слушал, завороженно разглядывая диск, лежащий на столе.

— Дай хоть в руках подержу, — протянул он. — У меня знакомых с диском еще не было. — Покрутил футляр, зачем-то поковырял сбоку пальцем, будто не верил, что настоящий, и только после этого положил на стол. — В блоке ни у кого плеера нет, я точно знаю. Только у Руслана, диджея, вся дискотека на мини-дисках, ты сам видел коробку. Попроси по-человечески, он поставит. Он этажом ниже живет, у лифта спросишь, там все знают.

— Попрошу, — сказал я. — Заодно и про песню спрошу, девчонки все равно не отстанут.

— Не-а, не отстанут, не дождешься, — рассмеялся Денис. — Жанна уже всему этажу рассказала, что ты на дискотеке петь будешь. Так что, считай, уже обещал.

Вот только этого не хватало! Я поспешно сунул диск подальше в шкаф, но возражать и отнекиваться было уже поздно, пришлось просто поскорее перевести разговор на другую тему. Болтать Денис мог долго — это объясняло, почему он всегда все про всех знает, пришлось терпеть. И только распрощавшись с соседом, помчавшимся на кухню, я взялся за письмо матери.

Расправил лист, задумался, с чего начать, и машинально потянулся к карточке на полке, чтобы поставить ее ровнее. Подвинул — и ощутил короткий укол.

Укол! Я стоял и держал фотографию двумя пальцами, она была гладкая, чуть липкая от лака и с острым углом. Ручка на столе оказалась ребристой и теплой, а стол шершавым. Я потрогал все, до чего дотянулся, даже Кантемир оторвался от учебника, посмотрел на меня, но промолчал.

Трое суток кончились, дебаф был снят!

И все вокруг стало таким острым, близким, ощутимым… что я тут же схватил телефон — чуть теплый после зарядки — и помчался звонить Нине.

Ответила она не сразу, и слышно было, как на фоне гремит посуда.

— Ром, привет. Ты как?

— Нормально, — ответил я и почувствовал, как сердце колотится от радости при звуках ее голоса. — Нин, давай встретимся?

— Сегодня не могу, — сказала Нина, и я услышал сожаление, — у меня вечером тренировка. И завтра тоже. Давай в четверг? В семь, у главного входа.

В четверг у меня поездка на испытательный участок, но к семи я должен освободиться.

— Давай, — сказал я и сознался: — Знаешь, я соскучился, Нин.

— В четверг, Ром, — сказала она после паузы. — Поговорим.

И отключилась, не дожидаясь, пока я попрощаюсь. В первое мгновение я растерялся, не ожидал такого тона и такого ответа, а потом решил, что у нее там мама на кухне. До четверга оставалось два дня, и я уже не мог дождаться.