— Я у Лизы с детства бываю. Ты с Ниной пришел? Нина, привет. Маш, — повернулся он к девушке, которую машинально притащил с собой, — это Роман Гончаров, тот самый. Роман, моя сестра.

— Мария, — сделала она шаг вперед и подала руку. — Маша, если по-простому. Тот самый — это который пятьсот?

— Который пятьсот, — согласился я. — Отпираться, я так понимаю, бесполезно.

Про Машу Юсупову я слышал на нашей кухне от Корфа с Йосей. Это та, про которую говорили, что она сидит у себя в лаборатории и на комплимент ответит вопросом про усилитель. Про глаза они не упоминали, а ведь они были синие просто до невероятности. Я даже на секунду забыл, что руку надо не только пожать, но и отпустить. Короткие светлые волосы открывали шею, лицо у девушки было строгое, с четкими скулами, но потом она улыбнулась широким ртом, и от серьезности не осталось и следа.

— Ужас какой, вы же совсем молодой, — сказала она. — Я думала, вы старше. По телевизору все старше.

— Мы все выпускники одного года, второгодников на Подтверждении не было, Маш, — сказал Дима Юсупов.

— Это все костюм, Маша, он меня делает старше, — сказал я. — Без него мне семнадцать.

— Костюм хороший, — рассмеялась она и скосила на брата глаза: — Дим, а у тебя такого нет.

— Есть почти такой же, — кисло откликнулся он. — Ты же мне его и выбирала.

Все рассмеялись, а Нина снова взяла меня под руку — если бы случайно не взглянул, я бы этого не понял и оконфузился. Но повезло.

— Пойдемте к столу, — сказала она, — а то Маша сейчас Диму съест.

— Да я сейчас кого угодно съем, — охотно подтвердила Маша Юсупова. — С утра голодная хожу.

Так, переговариваясь, мы вышли из гостиной в большую столовую, которая не уступала размерами, но по обстановке была как-то уютнее, ламповее, что ли. Сидеть здесь не полагалось, угощение для гостей приготовили в виде фуршета, и длинный стол, накрытый белой скатертью, вытянулся возле дальней стены.

Глянув в ту сторону, я моментально почувствовал, как алчно сжался желудок, напоминая о том, что после картошки в комнате девчонок у меня был еще и семинар, а потом дорога, беседы и танцы. Так что перекусить кого-нибудь я был и сам не прочь, как и Маша Юсупова.

Меню тут было совсем не такое, как днем в общаге. На блюде лежала семга, нарезанная такими тонкими ломтями, что сквозь них просвечивал лимон. Рядом тарталетки с крупной красной икрой, зернышко к зернышку, и с черной, которую я в прошлой жизни видел живьем раза три, и то на чужом столе. Сыр с плесенью и сыр без плесени, оливки, буженина с розовой каемкой, пирожки размером с два пальца, с мясом и с капустой. Посередине на мармите стояли кокотницы под румяной сырной корочкой, и от них умопомрачительно пахло грибами и сливками. А на другом краю стола гостей ожидали эклеры и фрукты: груши, виноград и ананас, нарезанный кольцами.

— Берите жульен, пока горячий, — сказала Маша, наложив себе всего. — У Лизы он лучше, чем в ресторане.

— Я сегодня без горячего, Маша, — вежливо выразил я вслух сожаление, которое матерно прочувствовал всей душой. Жизнь несправедлива! Но все же мне не стоило рисковать с кокотницами. В теперешнем состоянии я запросто мог не почувствовать, сунуть в рот раскаленную пищу и даже не понять, что обжигаю губы и пищевод.

— Горло, что ли, болит? В сентябре? — удивилась девушка, легко сжимая ручку кокотницы через бумажную насадку и опуская в даже на вид горячее содержимое изящную ложечку.

— Вроде того, — неопределенно повел я плечами. — Долго объяснять.

— Тогда икру берите, икру-то вам можно?

— Икру можно, — улыбнулся я. — От икры я еще ни разу в жизни не отказывался.

Да мне и не предлагали. Взяв тарталетку двумя пальцами, до самого рта я вел ее глазами: чтобы не раздавить ненароком, измазавшись и осыпав всех крошками. Икра оказалась настоящая, в меру соленая, и я взял еще, а потом семгу и пирожок с мясом. После чего Маша посмотрела на меня с интересом.

— Вы ее не едите, вы ее рассматриваете, — рассмеялась она.

— Просто любуюсь, — улыбнулся я, наслаждаясь вкусом рыбы. И, чувствуя, что не помешает добавить искренности, добавил: — У нас в столовой общежития такого не подают.

Нина положила на тарелку несколько ломтиков семги и три виноградины.

— Нин, ты ешь как птичка, — сказала Маша. — Рыбка да три ягодки на всю тарелку.

— У меня режим, — пожала Нина плечами. — Белок, жиры да клетчатка.

Лиза Голицына тем временем стояла у того же стола с Даней Берестовым, который все еще ждал хозяина дома, и с крупным широкоплечим парнем в сером костюме. Он был явно старше всех и ел основательно.

— Роман, вы еще не знакомы, — заметив мой взгляд, подалась навстречу Лиза. — Это Игнат, — кивнула она в сторону молодого человека, — мы дружим семьями. Он у себя на заводе командует цехом и в Москву выбирается редко, так что ловите момент.

— Наслышан, — сказал Игнат, отставив тарелку, и пожал мне руку, а я по движению его плеча понял, что крепко. — Лиза была так ажитирована вашим приглашением, что третий день о вас рассказывает.

— А я про вас пока ничего не слышал, — удивился я.

— И не надо, — добродушно рассмеялся парень. — Ешьте, Роман, налегайте, а то Лиза обидится.

— Обижусь, — подтвердила Лиза. — Я этим столом с утра занималась, сама за всем следила.

Игнат вернулся к тарелке. И до нас долетел голос Алены, снова рассказывающей про съемки.

— Летнюю сцену снимали в ноябре, в павильоне. Парк, скамейка, я в сарафане ем мороженое и жду его. — Она кивнула на Мирона. — Под софитами жара, настоящее мороженое течь начинает раньше, чем режиссер скажет «мотор». Так что реквизитор принес картофельное пюре в вафельном стаканчике.

— Пюре⁈ — не поверила Лида.

— Пюре, Лида. С сахарной пудрой, чтобы издали блестело.

— И она его ела, — вставил Мирон.

— Первые три дубля с удовольствием, а на девятом попросила соли… Режиссер решил, что я издеваюсь, и снял еще четыре.

— А в кадре это не заметно? — спросил Костя Вяземский. — Что не мороженое?

— В кадре видно только, что девушка очень любит мороженое, — сказала Алена. — Критики потом писали про отчаянный аппетит героини.

Я посмеялся со всеми и добавлять ничего не стал, в очередной раз возблагодарив чертову систему. Все-таки иногда она была невероятно кстати.

Боря Долгоруков подошел к столу, когда Алена заканчивала рассказ, взял тарталетку, посмотрел сквозь меня и отошел к Кате, стоящей у музыкального центра. После того спора на Подтверждении, где он проиграл мне в теннис, мы друг друга невзлюбили, и тут ничего не изменилось. Нина проводила его взглядом и ничего не сказала.

— Мирон, а правда, что тебя для той роли на гитаре учили играть? — спросила Катя.

— Научили трем аккордам. Целый месяц тренировался и, представь себе, все еще их помню.

— Аж три аккорда за месяц выучил? — засмеялась дразняще Лиза и пошла в глубину дома. — Давай-ка, братец, я принесу гитару, это надо услышать своими ушами!

— Лиза, не надо, это была шутка, я уже все забыл… — попытался он соскочить. Но не тут-то было, его уже поймали за язык и выпускать эту рыбку хозяйка не собиралась.

Она практически моментально принесла простую шестиструнку с потертой декой, будто знала заранее и припрятала гитару за дверью, и торжественно вручила Мирону.

Подстроив ее на слух, он взял свои три аккорда, потом четвертый, на котором требовалось переставить сразу три пальца, и запнулся. Попробовал еще раз, запнулся там же и засмеялся.

— Вот, — сказал он. — Здесь у меня кончился месяц. Дальше летчик поет за кадром, и это не я.

Ему все равно похлопали — в том числе и я.

— Роман, ну а вы? — спросила Катя. — Я же вижу, что вы умеете, у вас такое лицо было, когда он запнулся. Страдальческое.

— Не сегодня, Катя, — покачал я головой. — Сегодня я только слушаю, как другие поют, как и Лида.

— Оставь его, Кать, — вероятно, из солидарности поддержала меня певица. — Роман сказал, что слушает, значит, пусть слушает. Не смущай человека.