Катя махнула рукой и отстала, а я допил сок. Гитара лежала у Мирона на коленях. Струны я видел. А пальцы мои их бы не почувствовали, и что там зазвучит, когда нажму не глядя, знал только бог. При девчонках в общаге я бы попробовал и сам поржал, если что. Тут смеяться будут вежливо, и от этого только хуже. Так что да, я попросту струсил. Ну и ладно, зато без позора.
Потом заговорили о прошедшей неделе, и Игнат принялся жаловаться на аспирантов, которые уже черт знает сколько времени возились у него в цехе с беспроводными датчиками температуры на насосах. Из-за железа терялась половина сообщений, а промежуточный прибор, передававший их дальше, за неделю сажал батареи. Аспиранты предлагали питание от сети, но Игнат хотел обойтись без лишних проводов — в них и без того черт ногу сломит.
Проблема была мне знакома по прошлой жизни, и я уточнил, какие приборы работают постоянно. Датчики между отправками спали. Я предложил включать промежуточный прибор по общему расписанию, а часы сверять при обмене. Если железо мешает, сообщения можно передавать через соседей, но и их надо включить в расписание.
Остальные слушали рассеянно, а вот Игнат задумался и через минуту спросил, откуда я это взял. Ну не мог я ему сказать, что в прошлой жизни решал такие проблемы миллион раз, пришлось сослаться на то, что мысль пришла, пока его слушал.
— Эх, идея ваша, а проверять нам, — усмехнулся Игнат. — Ладно. Я ребятам перескажу, а они пусть сами вас потом найдут и поругают, если ерунда. Номер оставите?
Я продиктовал номер. Игнат записал, хоть, похоже, и не поверил моему объяснению. Но все равно…
— Роман, — негромко сказал Даня Берестов, когда остальные потянулись от стола, — можно тоже спросить, раз уж про технику речь зашла? У меня один прибор третий раз возвращается с одной и той же жалобой, мастер разводит руками. Я не прошу вас его починить, просто, может, поделитесь, как бы вы стали искать, в чем загвоздка?
— По записям, — уверенно сказал я. — Что мерили, когда возвращали и что он показывал до того. Пришлите, если есть, посмотрю. Правда, не обещаю, что найду. Но взглянуть мне и самому будет любопытно.
— Спасибо, буду признателен, — чуть удивленно улыбнулся он. — Пришлю в понедельник. Возьму ваш контакт у Игната.
Наш разговор перебил громкий крик Кати, все так же стоявшей у музыкального центра. Боря Долгоруков переминался с ноги на ногу там же.
— Все! — объявила Катя. — От ваших приборов и насосов у меня разболелась голова. Лечиться будем музыкой!
Потом были танцы и разговоры у стола. Часа через полтора Катя выключила музыку: Мирон опять взял гитару, на этот раз проехав свой трудный переход без остановки, и ему захлопали громче, чем раньше.
— Покажи этот переход, — попросил я Мирона, когда аплодисменты стихли. — Просто интересно, как ты его берешь.
Мирон показал, переставляя пальцы, и протянул гитару мне:
— Попробуй сам, у тебя пальцы длиннее.
Я сел с ней на стул, поставил пальцы и посмотрел на них: на вид стояли, где надо. Тронул струны. Одна задребезжала, потому что я прижал ее слабо, а насколько, не почувствовал. Переставил безымянный чуть выше, глядя на него, потому что иначе не узнал бы, куда он встал. Тронул еще раз: чисто.
Писать я смогу, раз вижу, куда идет рука, это стало понятно еще в начале вечера. Выходит, и играть можно, если глядеть на каждый палец.
— Лида, — сказал я, не поднимая головы от грифа, — я, кажется, передумал. Насчет того, что только слушаю.
— Кать, ты слышала? — сказала Лида. — Рома передумал и готов спеть!
— Слышала! — радостно отозвалась Катя. — Наконец-то! Я с самого начала ждала, что он споет.
— Но только одну песню, — сказал я. — Если собьюсь, вы меня не видели и не слышали.
Все рассмеялись, а я нутром почувствовал, что в этот вечер просится одна определенная песня «Чижа». Сергей Николаевич Чиграков, которого здесь никто почему-то не слышал. Уж простите, Сергей Николаевич, сегодня я без спроса.
Петь над тарелками не хотелось, и я ушел с гитарой в соседнюю комнату, к роялю. Сопровождение взял самое простое, чтобы слышно было слова, а не гитару, и чтобы пальцы пореже переезжали с места на место. За мной потянулись из холла. Лида села на стул рядом со мной, Нина устроилась на подлокотнике кресла напротив.
— В каморке, что за актовым залом, — запел я спокойно, как рассказывают историю, — репетировал школьный ансамбль… вокально-инструментальный, под названием «Молодость»… Ударник, ритм, соло и бас… и, конечно, «Ионика»… Руководитель был учителем пения и умел играть на баяне…
Первый смешок я услышал там, где солистка Леночка оказалась влюблена в ударника. Выждал, чтобы дослушали, и продолжил: ударнику нравилась Оля с «Ионики», а Оле снился соло-гитарист, а иногда и учитель пения. Смеялись уже несколько человек, и я поймал глазами Нину. Она улыбалась, и от одного ее вида я чуть не сбился посреди строчки, но вовремя отвернулся к грифу.
Только ненадолго: на следующем переходе я опять поднял глаза на слушателей и указательный поставил не глядя, на лад ниже. Аккорд ушел вбок и загудел фальшиво, я похолодел: вот он, позор, и Корф где-то за спиной. Но пения не прекратил. Довел до конца строчку без гитары, одним голосом, поймал глазами пальцы, вернул их на место, и следующий аккорд лег чисто. Никто, по-моему, и не понял. Ну разве что Лида, но она, думается мне, стыдить и смеяться не станет — не тот человек.
Дальше пошло про самого учителя пения, и смеялись еще громче. Перед последним поворотом все притихли. А когда он пришел и выяснилось, что учителя пения держит в школе не жена, а директор, разом захохотали, и последние строчки я допевал под этот смех, стараясь не заржать самому.
— Еще! — крикнул кто-то из холла, едва я снял руку со струн. — Роман, еще раз, сначала!
— Браво! Бис!
Просьбу подхватили. Лида Вересова внимательно и без улыбки смотрела на меня как-то уж слишком задумчиво. Улыбнувшись, я тронул вступление и пошел по второму кругу.
На бис петь было легче: люди знали, что впереди, а я понимал, где смотреть на пальцы. И на втором куплете услышал рядом низкий голос. Лида подхватила окончание строчки, ту пару слов, что запомнила с первого раза, и замолчала. Потом поймала мелодию и повела ее уже без слов, вторым голосом, ниже моего, и у меня внутри что-то ухнуло.
Я чуть сбавил голос, оставляя ей место, и не поворачивал головы, чтобы не спугнуть. Песню я знал до последней ноты, но такой ее еще никогда не слышал. Последние строки Лида уже знала и пела вместе со мной в полный голос, причем в этот раз никто не смеялся. Все просто слушали.
Вечная молодость. Раньше я это название просто пел, не задумываясь, а тут, еще на первом круге, оно зацепило, и сейчас, заканчивая вдвоем с Лидой, стало понятно чем: это же про меня. В первой жизни я пел ее в семнадцать, и вот опять сижу с гитарой на коленях, и мне снова семнадцать, и вокруг люди, половину которых я утром еще не знал, и впереди целая жизнь.
К концу я заметил рядом с Лизой незнакомого мужчину лет под пятьдесят в темном джемпере без пиджака, который стоял в дверях и слушал.
Когда мы с Лидой допели, нам захлопали громче и дольше, чем Мирону, и Лида, дождавшись тишины, сказала:
— Хорошая песня, Роман.
Мне и этого хватило.
Я вернул гитару Мирону. В третий раз петь не стал: второй вышел лучше первого, и портить его не хотелось.
Катя, не дожидаясь просьб, поставила что-то медленное, и в холле опять пошли танцевать.
— Ром, Лиза зовет, я на минуту, — сказала Нина, вставая с подлокотника, и ушла в холл.
Рядом стояла Маша, и я не стал ничего придумывать.
— Маша, потанцуете со мной?
— Наконец-то, — сказала она и подала руку. — Я уже думала, придется брата подсылать.
Мы вышли на середину холла. Ее руку в своей я видел, а что держу ее за талию, знал только по тому, что она не отходит. Вблизи Маша оказалась еще красивее: синие глаза смотрели прямо на меня, светлая прядь у щеки качалась в такт, и пахло от нее чем-то легким, скорее шампунем, чем духами.
