А я почувствовал, как тонкие пальчики чуть сильнее сжали мой локоть, а ухо коротко обдало теплом дыхания, когда Нина шепнула:

— Ром, тут не спрашивают, чтобы узнать. Тут спрашивают, чтобы посмотреть, как ты ответишь. Не переживай, ничего катастрофичного не случилось, я рядом.

Вот этого я и не хотел. Не переживать я умел. А вот мысль о том, что Нина теперь весь вечер будет стоять между мной и этими людьми и переводить меня на местный, вместо того чтобы отдыхать в своей компании, прямо-таки кипятком обдала. Она сама сказала, что это ее первый свободный вечер за неделю. А тут я, как дурной ребенок, которого ни на минуту нельзя оставить.

Я оглянулся. Корф стоял у стены холла, откуда нас было хорошо видно, и улыбался. Уходить я не собирался, но и стоять весь вечер рядом с Ниной молча тоже.

Ладно. Раз сам не умею, есть техподдержка.

«Система, — сказал я про себя, — интересуют навыки поведения в компании. Не двор, не протокол, а вот такой вечер, чтобы понимать, что говорить, когда и как. Есть что?»

Серое окно развернулось передо мной без предисловий:

По запросу доступна позиция: светский этикет, установка.

Состав: моторный и поведенческий навык общения в частном кругу. Выбор момента и тона, вступление в разговор и выход из него, представление третьих лиц, дистанция, жест.

Дополнительно: умение вести короткие, непринужденные беседы на отвлеченные и нейтральные темы с малознакомыми или незнакомыми людьми.

Оплата: утрата осязания, 72 часа.

Границы списания: не воспринимаются прикосновение, давление на кожу и контактное тепло. Зрение, слух, чувство положения тела и управление движениями списанию не подлежат.

Списание начнется немедленно после подтверждения.

[Принять] [Отклонить]

Трое суток без осязания… До вечера вторника. Первым делом я подумал про Нину: если мы сегодня будем танцевать, я не почувствую ее руки. Вот этого бы очень не хотелось. Про учебу вспомнил уже потом: к Быстровой в приемную ректора во вторник иду только узнать, когда меня примет руководитель СКБ. Второй этап отбора на следующей неделе, и, если он выпадет на понедельник или вторник, у стенда придется работать глазами, потому что пальцы ничего не скажут. Записывать смогу, вижу же, куда рука идет. Но есть неиллюзорный шанс здорово обжечься, вот это надо держать в голове. Зато смогу принимать ледяной душ, здорово же! Закалю организм, если не убью до этого, конечно.

Это с одной стороны.

А если не платить, то весь вечер напрягать Нину и чувствовать себя не в своей тарелке. И, чувствую, что бы я ни сказал, остальные будут мне вежливо кивать, а Корф млеть от наслаждения. Ну уж нет.

Я нажал «Принять».

Позиция установлена. Списание начато.

Ничего не щелкнуло. Мимо проходил парень с подносом, и я взял с него бокал с чем-то оранжевым, взял и увидел, что держу. Пальцы сомкнулись на стекле, бокал стоял в руке и не падал, а чувства не было, как после укола у стоматолога, только по всему телу. Я ни черта не ощущал. Нарочно сжал ножку сильнее, и ничего не изменилось. Ясно. Ничего не ронять, глазами контролировать каждое касание, жить дальше и попробовать выжить, не сломав ничего ни себе, ни другим.

И в то же мгновение я осознал, что стою неправильно.

Не в смысле осанки, а в смысле места: я торчал между Ниной и Катей, и девушкам приходилось разговаривать через меня. Откуда я это понял, объяснить не могу, так же как в июне после покупки хорошего почерка не мог сказать, откуда рука знает, куда вести ручку. Просто знал. Я сделал полшага назад и вбок, к роялю, Катя с Ниной тут же сдвинулись друг к другу, а Мирон посторонился, освобождая мне место рядом с собой. Бокал я опустил к бедру, а не держал перед собой, как щит. И стал слушать.

А рядом Катя дожимала Лиду:

— Лид, ну один куплет. Тут все свои, рояль стоит.

— Кать, я пришла развлекаться, а не работать, — отговорилась Лида Вересова. Голос у нее оказался низкий, ниже, чем ждешь от такой тонкой девушки. — Пусть кто-то другой поет, я лучше послушаю.

Раньше я бы либо промолчал, либо сказал что-нибудь умное про то, что артистов на вечеринках просить не надо. Умное тут уже один раз не сработало. Лида ясно дала понять, что сегодня не поет, Катя все равно не отставала. А я теперь твердо знал, что делать, и еще понимал когда: не пока Катя говорит, а сразу после того, как она махнет рукой. И про что: не про себя и не про баллы, а про тот Ярославль, о котором девушки упоминали недавно.

Катя махнула рукой и отстала.

— Лида, а как поют для пустого зала? — спросил я. — Катя упоминала про Ярославль, что там организаторы напутали и поставили вас в неловкое положение, когда не собрали зрителей. Поразительно, как вы справились, так не каждый сможет. Я вот даже не представляю, куда смотреть…

Лида повернулась ко мне всем телом, а не одной головой, как в первый раз.

— Куда смотреть… — повторила она. — Никуда. В пустом зале слышно, как ты дышишь между строчками, и это хуже всего. Первую песню поешь на стену. А потом находишь одного человека, который слушает, и поешь ему. В Ярославле это была женщина в третьем ряду, в платке. Вот ей-то я весь концерт и пропела.

— А она поняла, что вы пели для нее?

— Подошла после и сказала, что у меня голос простуженный, — сказала Лида и наконец улыбнулась по-настоящему. — Так что нет, не поняла.

Алена засмеялась, и Катя тоже. У меня на языке уже был следующий вопрос, и вот тут навык сделал самое трудное: не дал мне его задать. Алена набрала воздуха, чтобы вставить свое, и я просто чуть повернулся к ней, уступая слово, вместо того чтобы и дальше занимать Лиду разговором.

— У нас это называется «играть на одного», — сказала Алена. — Только в кино этот один сидит за камерой и тебя ненавидит.

— Не ненавидит, а ждет, когда ты сделаешь дубль как надо, — возразил Мирон. — Разные вещи, Ален.

И они заговорили про это уже без меня: Мирон про оператора, который за тринадцать дублей не сказал ни слова, Алена про то, что режиссер ей за весь фильм два раза сказал «хорошо», и оба раза как-то неискренне. Так я понял, что Мирон с Аленой — киноактеры.

— А вам на Испытании кто-нибудь говорил «хорошо»? — спросила она меня и на этот раз ждала ответа.

— Никто, — сказал я. — Там вместо «хорошо» вешали результаты на доску. Посмотрел и пошел. Это конвейер, нас там было много и на самом деле мы мало кого интересовали.

— Вот! — сказала Алена Мирону. — Я же говорю.

— А петь вы сегодня будете? — спросила Лида. — Катя всех уговаривает, до вас тоже доберется.

— Нет, — сказал я. — Сегодня я лучше послушаю других, как и вы, Лида. Мне так интереснее.

И это был правильный ответ, я чувствовал, пока говорил.

— Ну вот, хоть кто-то меня понял, — хмыкнула Лида.

Нина стояла рядом уже не как переводчик, а как человек, который слушает разговор. Она посмотрела на меня сбоку и негромко, чтобы слышал только я, спросила:

— Ты как, Ром? Освоился?

— Вроде того, — ответил я.

Врать ей не хотелось, а правду про систему сказать я не мог, так что выбрал то, что было правдой хотя бы наполовину.

Тут к нам подошли Костя с Борей Долгоруковым, тем самым, с которым я играл в теннис на Подтверждении. Боря кивнул мне без особой радости, а Костя встал рядом с Аленой, как свой, и включился в разговор про киносъемки так, будто находился тут с самого начала.

В какой момент к нам присоединился Феликс Корф, я так и не понял. Подошел он незаметно, и я его увидел, когда он уже стоял в двух шагах с бокалом белого. Лида как раз спрашивала Мирона, правда ли, что самолет в кино качают вручную, имитируя полет, и в этот момент Корф вставил, не дожидаясь ответа:

— Про такое вы бы лучше нашего Рому спросили. Он у нас всезнайка. Правда, Гончаров?