— Извини, что включила, — произносит сестра. — Я хотела…

— Не нужно делать меня свидетелем ваших ссор.

— Хорошо.

Она смотрит на коробочку с украшениями.

— Я хотела оставить себе одну фотографию. Где мама с нами у реки. Но не стала вынимать.

Я переворачиваю несколько страниц и нахожу снимок. Мама щурится от солнца, держит сестру за плечи. Я стою чуть в стороне с мокрыми волосами, нас только что вытащили из воды.

Фотография принадлежит моему детству. Её детству тоже.

Достаю из-под плёнки, кладу на стол.

Ксюша не берёт.

— Не надо, если…

— Можешь сфотографировать. Когда буду делать копии, передам одну.

Она достаёт телефон. У неё дрожат руки, кадр выходит криво. Переснимает. Я придерживаю альбом, чтобы плёнка не бликовала.

Мы обе склоняемся над столом, как раньше, когда искали в интернете платье или выбирали билеты. От близости её головы у моего плеча у меня сжимается горло.

Она тоже это чувствует. Задерживается на секунду, затем отодвигается.

— Я знаю, что не могу это исправить, — говорит.

Мне хочется ответить: наконец-то. Вместо этого спрашиваю:

— Что именно ты не можешь исправить?

Она долго смотрит в пустой стакан.

— Что ты привезла малыша и тебе негде было с ним остаться. Что я стояла там и не отошла. Я могла хотя бы дверь открыть. Сказать, чтобы он не…

Голос срывается.

Я сцепляю руки под столом.

Сестра впервые говорит не о том, что я думаю о ней, и не о том, как Паша всё испортил. Называет собственное движение. Она стояла у двери. Не отошла.

Мне этого недостаточно, чтобы простить. Но это хотя бы то, что действительно произошло.

— Да, — говорю. — Могла.

Она поднимает глаза, ждёт продолжения. Я не добавляю ничего, чтобы сделать правду мягче.

Свет за окном меняется. На стол падает длинная полоса от оконной рамы. Сестра машинально двигает стакан из тени на свет, потом замечает и убирает руку.

— Мне пора?

Смотрю на часы. Мы давно вышли за мои десять минут. Я сама оставалась в разговоре, и это тоже моё решение.

— Сейчас Миша проснётся. Потом закончим.

Она кивает и прячет телефон. Не спрашивает, когда можно прийти снова. За это я ей благодарна — такой маленькой, осторожной благодарностью, которой пока нет названия.

Миша просыпается. Сестра смотрит на дверь комнаты.

— Можно я его увижу?

Я думаю несколько секунд. Потом приношу сына. Держу у себя, не передаю.

Ксюша касается его носка одним пальцем.

— Привет, Миш.

Он разглядывает её серьёзно, потом тянется к пряди волос. Она улыбается сквозь слёзы. В этом движении столько прежней Ксюши, что у меня перехватывает дыхание.

— Я любила тебя, — говорю. — Не потому, что ты должна была мне вернуть деньги или вырасти удобной. Ты была моя сестра. Мне хотелось, чтобы у тебя всё было хорошо.

Она опускает голову.

— Я знаю.

— Нет. Мне кажется, ты решила, что если помощь тебя злит, можно сделать вид, будто её никогда не было.

Сестра не отвечает. И я не заставляю.

У двери она спрашивает, куда ей идти, если Паша выгонит. Я даю контакт службы, о которой узнала через знакомых Нины, и говорю, что можно обсудить временное жильё с её представителем при урегулировании. Не обещаю собственный диван. У меня нет сил снова стать её единственной взрослой.

После ухода долго сижу с альбомом. На одной фотографии Ксюша спит у меня на коленях в электричке. Мне двадцать два, ей одиннадцать. Я везу её к бабушкиной подруге на каникулы и сама засыпаю сидя.

Обнимаю сына и плачу. Не о доме. О сестре, которая была, и о близости, которую нельзя вернуть одним признанием.

Вечером надеваю мамины серьги. В зеркале они кажутся меньше, чем в памяти.

Мне больше не нужно, чтобы они доказали, кто из нас настоящая дочь.

Они просто мои. И я рада, что получила их обратно.

Глава 30. Сколько стоит тишина

Первое предложение об урегулировании приходит в пятницу. Четыре миллиона, отказ от дальнейших имущественных требований, отсутствие взаимных публичных претензий. Елена Сергеевна просит прочитать внимательно, но не отвечать до встречи.

Я читаю сидя на полу. Миша ползёт к краю коврика, где лежит мой тапок. Догоняю, возвращаю, снова читаю. Четыре миллиона — сумма, которую ещё недавно страшно было представить на своём счёте. Меньше того, что я вложила. Достаточно, чтобы захотелось закончить.

Ночью считаю. Сколько можно купить квадратных метров, сколько оставить на жизнь, сколько уже потрачено на юриста. Потом открываю старую выписку. Семь миллионов двести тысяч. Эти деньги не появились случайно. За ними моя работа до брака, ипотечные платежи, экономия, подработки. Квартира, которую я когда-то купила сама, пока растила сестру.

В субботу утром Павел присылает ещё одно сообщение. Не через представителей. Фотографию кухни.

На столешнице разложены образцы фасадов, которые мы когда-то выбирали вместе. Подпись короткая: «Вот столько ты хочешь разрушить».

Смотрю на экран, пока Миша пытается стянуть с меня носок. Узнаю каждый образец. Этот был слишком жёлтый при вечернем свете. Тот я привезла из другого конца города, потому что Паша не успевал. На белом остался след от чашки: муж поставил кофе прямо на дерево, а я потом смеялась, что вот и первый семейный тест на прочность.

Наша кухня не была сделана из картинок, которые он теперь отправляет мне как доказательства против меня. Мы жили там. Я любила там. Но почему от меня требуют защищать эту жизнь только после того, как выставили из неё за дверь?

Сохраняю сообщение. Не отвечаю.

Через час он звонит.

— Ты посмотрела?

— Посмотрела.

— И что?

— В понедельник поговорим с представителями.

— Ир, ну зачем тратить деньги на чужих людей? Четыре миллиона — это живые деньги. Ты хоть понимаешь, что я предлагаю?

— Пока я понимаю цифру. Где и когда она станет моими деньгами, не понимаю.

Он вздыхает, словно я опять испортила простой разговор своими уточнениями.

— Я же не могу просто так всё снять со счёта.

— Значит, это не живые деньги. Это предложение об условиях.

Пауза.

Когда-то я объясняла это клиентам вместо него: аванс не доход, остаток на счёте не прибыль, обещанный платёж не то, чем можно выдать зарплату. Удивительно слышать собственные старые слова в разговоре о собственной жизни.

— Ты стала жёсткая, — говорит муж.

— Я стала задавать вопросы до того, как согласиться.

Он не отвечает. Я слышу в трубке шум машины и женский голос. Не пытаюсь определить чей. Уже знаю, что одно и то же любопытство может выглядеть как поиск правды, а на самом деле снова привязывать меня к ним.

— До понедельника, Паша.

Завершаю разговор и звоню Нине.

Нам нужно решить, кто побудет с Мишей во время встречи. Подруга может до двух, после у Сони школьное мероприятие. Я чуть не говорю: значит, отменим, я как-нибудь сама. Останавливаюсь.

— Давай я подстрою время. Если переговоры затянутся, вызову Тамару, как договаривались.

— И не будешь сидеть там до ночи, лишь бы они не подумали, что ты неудобная?

— Постараюсь.

— Не «постараюсь», а скажешь, во сколько тебе надо уйти.

Записываю на листе. Между суммами и сроками появляется обычное: «Закончить до половины второго».

От этой строки переговоры вдруг становятся не всей моей жизнью, а частью дня, после которой нужно вернуться к ребёнку.

Днём иду в магазин за бумагой для принтера. В корзину Миша не помещается, коляска широкая, между стеллажами приходится двигаться боком. У кассы слышу своё имя.

Обернувшись, вижу Галину.

Раньше она вела часть нашей бухгалтерии. После моего ухода мы говорили несколько раз: коротко, по документам, осторожно. Сейчас у неё в руках рулон подарочной бумаги и смешная лента с золотыми звёздами.

— Внуку, — объясняет она, заметив взгляд. — День рождения.