— Швейная машинка где? — спрашиваю.

Павел проводит рукой по лицу.

— В кладовке. Сейчас.

Пока он ищет, поднимаюсь на второй этаж. Хочу посмотреть на комнату, которую делала для сына. Не знаю, зачем. Возможно, мне нужно перестать хранить её в голове такой, какой оставила.

Дверь открыта. На стене новые обои, в углу сложена упаковка от мебели. Детский комод, небольшой светильник. Чужая подготовка к рождению ребёнка на месте моей.

Внизу остаются голоса. Здесь тихо.

Подхожу к окну. За яблонями качается бельевая верёвка. Я когда-то просила сделать её ниже, потому что на носках неудобно. Паша обещал переделать после стройки. Так и не переделал.

На внутренней стороне шкафа нахожу облако. Одно бумажное, кривое. Видимо, когда снимали наклейки со стены, переложили сюда или оно само прилипло. Картошка, как шутил муж.

Снимаю осторожно. Бумага рвётся у края.

— Возьми, если надо, — говорит Ксюша за спиной.

Оборачиваюсь. Она стоит в коридоре, ладонь на пояснице.

— Я не знала, что осталось.

— Я тоже.

Она смотрит на облако, потом на комнату.

— Я хотела другой цвет. Паша сказал, что и так нормально.

Молчу. Мне нечего делать с этим знанием. Не хочу становиться человеком, которому сестра будет жаловаться на моего бывшего мужа, как будто между нами можно перепрыгнуть всё остальное.

Ксюша понимает по лицу и отводит глаза.

— Я не прошу…

— Знаю.

Стоим рядом, но не вместе. В этой комнате достаточно места для двух женщин, которым обещали одно и то же. И всё равно это не делает нас одинаково невиновными.

— Когда вы съедете? — спрашиваю.

— Если всё подпишем, после сделки. Я пока ищу квартиру. Ближе к поликлинике.

Сестра говорит о будущем впервые без слова «мы». Не спрашиваю, заметила ли сама.

Спускаюсь. Павел несёт машинку в чехле. Увидев бумагу в моей руке, останавливается.

— Это то самое?

Киваю.

— Я помню, как ты клеила.

Смотрю на него. Мне не нужно доказывать, что помнит. В этом и была боль: он знал, чьё будущее выносит в пакетах.

— Я тоже, — отвечаю.

Мы заканчиваем сверку. Чего-то нет, это отмечаем отдельно. Не соглашаюсь на «наверное, выбросили», но и не задерживаюсь из-за каждой ложки. Моя жизнь больше не помещается в этот список.

Перед уходом возвращаю ключ.

Кладу на стол. Металл стукается о дерево, звук короткий, совсем не торжественный.

Павел смотрит на ключ.

— Ты могла оставить до конца спора.

— Я не буду сюда приходить без договорённости. Всё необходимое забрала.

Это не отказ от требований. Елена Сергеевна отдельно объяснила мне разницу, и я заранее написала, что возвращение ключа означает только завершение получения вещей. Мы не оставляем важные решения на милость красивого жеста.

На крыльце задерживаюсь. Нина уже возле машины, Семён Петрович закрепляет коробки. Из соседнего двора выходит Тамара — не наша няня, другая, соседка, с которой мы вместе покупали саженцы. Я путаюсь в одинаковых именах и вдруг хочу рассмеяться: мир слишком обычный для моей личной трагедии.

— Ира? — она подходит к забору. — Давно тебя не видела. Как малыш?

Рассказываю. Коротко. Она спрашивает, вернулись ли мы.

— Нет. Я забираю вещи.

Женщина смотрит на дом, потом на меня. Кажется, знает достаточно, чтобы не задавать лишнего.

— Яблоня твоя прижилась, — говорит она. — Смотри, как подросла.

Поворачиваюсь. Дерево уже выше забора. Я не заметила, пока входила.

— Хорошо, — отвечаю.

Мне больно оставлять их. Но дерево не обязано погибнуть, чтобы подтвердить, что со мной поступили плохо.

В машине кладу бумажное облако между страницами блокнота. Нина смотрит, но ничего не спрашивает.

— Домой? — говорит она.

— Домой.

По дороге Семён Петрович рассказывает, что новая мастерская взяла большой заказ и он устал, но доволен. Я слушаю и впервые не чувствую, что весь разговор должен вращаться вокруг меня.

В квартире Миша встречает нас громким смехом. С ним Тамара, наша. Она спрашивает, куда поставить машинку, и я понимаю, что сначала нужно освободить полку.

Раскладываю вещи. В этом маленьком пространстве приходится выбирать. Что оставить, что отдать, что больше не нужно. Не всё из старого дома обязано переехать со мной.

Облако кладу в Мишину коробку с первыми вещами. Рядом с браслетом из роддома.

Когда-нибудь покажу ему. Не как доказательство отцовской жестокости. Как часть того, как сильно я ждала его появления.

Глава 34. Второй сын

Ксюша рожает в ночь на вторник. Я узнаю утром из сообщения Павла: фотография маленького лица в белом чепчике, вес, рост, имя.

Даниил.

Сижу на кухне, пока Миша стучит ложкой по столику. Мой сын уже большой рядом с этим новым человеком на экране. У него есть зуб, привычка хмуриться, любимая игрушка. А там всё только начинается.

Пишу: «Здоровья малышу и Ксюше».

Не добавляю сердечко, но и не стираю сообщение из принципа. Ребёнок не виноват. Эту мысль легко произнести, трудно проживать рядом с настоящей болью.

Через час звонит свекровь. В голосе возбуждение и усталость.

— Ещё один мальчик. Представляешь? Ты фотографии видела?

— Да.

— Похож на Пашу. Весь наш.

Смотрю на Мишу. Он размазывает еду по столу с полным правом человека, который здесь дома. Весь наш — странные слова. Будто ребёнка можно принадлежностью защитить от взрослого выбора.

— Хорошо, что всё закончилось благополучно, — говорю.

Людмила Викторовна делает паузу.

— Ира, мне неудобно просить. Паша занят, у них там поставка сорвалась. Ксюша не знает, что взять на выписку. Ты недавно всё проходила. Можешь ей подсказать?

Закрываю глаза. Мир снова пробует поставить меня на привычное место. Я разбираюсь, я помню, мне несложно. Значит, я должна.

— У неё есть список из роддома. И есть вы. Если нужен конкретный ответ про вещь, пусть напишет. Организовывать выписку я не буду.

— Я не прошу организовывать.

— Тогда хорошо.

После звонка долго сижу, чувствуя себя одновременно жестокой и усталой. Потом вспоминаю сестру у моей двери с конвертом. Она взрослая. Ей не нужно, чтобы я каждый раз спасала от последствий её жизни.

Днём Ксюша пишет сама. Спрашивает про автолюльку. Я отвечаю, что она должна быть подходящей и правильно установленной, советую уточнить у специалистов и посмотреть инструкцию, не покупать случайное только потому, что красиво. Не начинаю искать за неё объявления. Не открываю карту магазинов.

Вечером приходит ещё сообщение.

«Паша сказал, не сможет приехать за нами».

Смотрю на экран, пока буквы не перестают быть просто буквами. Та же фраза, только теперь я по другую сторону.

Хочется написать: теперь понимаешь? Хочется, чтобы она хотя бы на минуту почувствовала мой порог, мои пакеты, сына в конверте. Но там ещё один младенец. Он не должен стать декорацией для моей справедливости.

«Ты договорилась, кто поможет доехать?» — спрашиваю.

«Мама Паши. Говорит, вызовет такси. Я думала, ты…»

Не дописывает.

Я тоже не отвечаю сразу.

Потом пишу: «Я не смогу быть рядом. Желаю вам спокойно добраться. Если вопрос срочный по самочувствию, обращайся к персоналу, не жди ответа в чате».

Откладываю телефон. Иду к сыну. Он ползёт к нижней полке, где оставлены только безопасные вещи. Проверяю пространство ещё раз — не потому, что случилось что-то с ним, а потому, что тревоге нужно куда-то приложиться.

Артём застаёт меня за этим занятием. Мы собирались ужинать, он принёс хлеб.

— Что произошло?

Рассказываю. Не горжусь тем, что часть меня хотела злорадствовать. Говорю и об этом тоже.

Он слушает, потом садится на пол рядом с Мишей.

— Ты не обязана быть благородной каждую секунду внутри головы, — говорит. — Важно, что ты делаешь.

— А если я отказала, потому что хочу наказать?