Глава 1. Выписка

— Я люблю твою сестру. Ты с ребёнком здесь жить не будешь.

Муж стоит в дверях нашего дома. Я смотрю на него, потом на спящего сына в конверте.

— Ты поэтому не приехал за нами в роддом?

Он отводит глаза.

Из кухни выходит моя младшая сестра. Босая. В его рубашке. Подходит к мужу, обнимает со спины и прижимается губами к его плечу.

Он накрывает её руки своими.

Я крепче прижимаю сына. Шов после кесарева тянет так, что приходится опереться о дверной косяк.

— Давно?

— Не начинай, — морщится муж. — Мы не планировали. Так получилось.

Сестра молчит. Та самая девочка, ради которой после смерти родителей я бросила институт и пошла работать. Я проверяла её уроки, сидела у кровати, когда она болела, копила на выпускное платье. Потом оплачивала учёбу.

Полгода назад сама привезла её сюда.

— Мне больше некуда идти, — плакала она тогда.

Теперь некуда идти мне.

— Собирайте вещи, — говорю я. — Оба.

Муж наконец смотрит мне в глаза.

— Ты не поняла? Уйдёшь ты.

— Этот дом построен на деньги от продажи моей квартиры.

Он молчит.

Сестра выходит из-за его спины.

— Дом оформлен на меня.

Я жду, что муж её поправит. Скажет хоть что-нибудь.

Вместо этого он берёт с комода мою сумку, которую я приготовила к выписке, и ставит за порог.

— Поживи пока у моей матери. Твоей сестре сейчас нельзя нервничать.

Она кладёт ладонь на живот.

— Я тоже беременна.

Миша шевелится в конверте. Из-под белого чепчика высовывается сморщенное ухо. На выписке акушерка поправляла его и смеялась: серьёзный мужчина, всё ему не так. Я тогда тоже смеялась. До сих пор на телефоне лежит фотография, где мы стоим у бумажного облака с надписью «Счастливого пути».

Мне нужно переложить сына на другую руку. Такое простое движение, а я не могу понять, как его сделать. Поднять локоть, поддержать шею. Сначала шею.

— Дай сюда, — Павел протягивает руки.

Отступаю.

Он удивлён. Ещё час назад я послала ему сообщение: «Нас уже одевают. Ты где?» Потом звонила. Потом стояла с пакетом у выхода, пока другие женщины по очереди исчезали в объятиях мужей.

— Я сама.

Ксюша поправляет воротник рубашки. На запястье у неё серебряные часы. Я купила их за окончание института. Помню, как она вертела рукой в такси, подставляя циферблат солнцу.

— Вы оба знали, что я сегодня приеду.

— Мы собирались поговорить, — говорит Павел. — Нормально. Ты могла бы сначала позвонить.

Я смотрю на телефон в его руке. Чёрный экран. Мой последний вызов был двенадцать минут назад.

— Поставь сумку в машину, — говорит он сестре. — Ир, не надо сцены на пороге. Соседи увидят.

За его плечом на лестнице стоит детская кроватка. Белая, с буковыми ножками. Мы выбирали её вечером, с ноутбуком на коленях. Паша говорил, что сыну всё равно, где спать, лишь бы мама была рядом. Я обиделась и потом долго объясняла, почему мне важно сделать красиво.

Он помнит, для кого эта кроватка. Или уже нет?

— Мне нужны документы. И вещи Миши.

— Мама всё приготовила.

Только теперь замечаю у стены два пакета. Один из супермаркета, другой прозрачный, из роддома. В прозрачном аккуратно сложены голубые распашонки. Свекровь умеет складывать вещи так, что ни один рукав не выступает.

Она знала.

От этой мысли наконец приходит боль — не там, где шов. Девять лет я поздравляла Людмилу Викторовну с днём рождения раньше её сына. Возила на обследования, покупала лекарства, отвозила банки с вареньем, потому что Паша вечно забывал. За неделю до родов она сказала мне: «Теперь главное — беречь нашу семью».

— Паспорт где?

— В твоей сумке. И обменная карта, и всё остальное. Я проверил.

Павел говорит терпеливо. Так он объяснял покупателю, почему шкаф не может быть готов раньше срока. Я знаю эту интонацию: если произносить достаточно спокойно, человек перестанет требовать невозможного.

Миша открывает рот и плачет. Сначала коротко, словно пробует голос, затем обиженно, во всю грудь.

Время кормления. В машине я надеялась, что успею доехать домой.

— Можно мне пройти? — спрашиваю я. — Покормить.

Павел замолкает. Ксюша смотрит на него, затем на меня.

— Ира, ты специально? Сейчас начнёшь устраиваться, и что дальше?

Я слышу каждое слово. Не могу потом сказать себе, будто неправильно поняла.

— Ты предлагаешь мне кормить шестидневного ребёнка на улице?

Паша отодвигается. Сестра убирает руку с его спины.

Прохожу в гостиную, сажусь на край дивана. Того самого, обивку к которому выбирала на складе, где пахло поролоном и кофе из автомата. Расстёгиваю блузку. Руки постепенно начинают слушаться.

Миша хватает грудь и сердито сопит. Я смотрю на его затылок. На маленький вихор. Сейчас мне нельзя развалиться. Он не понимает, что произошло. У него есть только голод и мои руки.

Павел стоит в дверях гостиной.

— Мы не бросаем тебя без помощи.

— Уйди.

— Ира.

— Я кормлю. Закрой дверь.

Он ещё несколько секунд смотрит на меня, словно я нарушила наше соглашение. Потом выходит.

На столике лежит квитанция за электричество. Рядом игрушечный жираф, которого я поставила здесь перед родами. На окне — моя рассада базилика. Ничего не сдвинулось. Я отсутствовала шесть дней, а дом успел стать чужим.

Телефон лежит у меня на коленях. Открываю контакты и нажимаю на Нину.

— Ну? — отвечает она сразу. — Вы уже дома? Я вам суп сварила. Только не говори, что твоя свекровь опять решила…

— Нин. Можно я к тебе приеду?

Она не спрашивает почему.

— Адрес тебе прислать для такси или помнишь?

Глотаю воздух. Первый раз с тех пор, как открылась дверь, кто-то задаёт вопрос, на который я знаю ответ.

— Помню.

— Приезжай. Я сейчас кровать застелю.

Пока Миша ест, я делаю две вещи. Отправляю Нине геолокацию. Потом фотографирую детскую кроватку и пакеты у стены. Не знаю зачем. Просто мне нужно, чтобы осталось хоть что-то, кроме их спокойных голосов.

Когда выхожу из гостиной, Павел уже в куртке.

— Я отвезу.

— Такси едет.

— Куда?

— Туда, где нам можно остаться.

Ксюша стоит возле кухни. Из моих домашних тапочек выглядывают её голые пятки. Она вдруг кажется очень юной — не взрослой женщиной, которая сейчас держится за чужого мужа, а той девочкой, которую я заставляла надевать носки на холодный пол.

— Ира, я же не виновата, что он…

— Не надо, — говорю я.

У меня нет сил слушать, в чём она не виновата.

На улице водитель открывает багажник. Я объясняю, что ребёнок маленький, что нужна плавная езда, что сумка лёгкая, но мне сейчас нельзя её поднимать. Слова выходят связными. Почти обычными.

Павел ставит пакеты в машину и придерживает дверцу.

— Завтра поговорим. Остынешь.

Смотрю на его руку. На обручальное кольцо, которое он не снял.

— Мой сын сегодня впервые приехал домой, — говорю я. — Запомни, как ты его встретил.

Закрываю дверь сама.

За стеклом остаются светлая дорожка, наши молодые яблони и Ксюша на крыльце. Она придерживает рубашку на груди, чтобы не распахнулась от ветра.

В сумке коротко звякают ключи. Я всё ещё везу с собой ключ от этого дома.

Глава 2. Чужая подушка

Нина встречает нас в подъезде, в носках и куртке, накинутой поверх фартука. Увидев меня, не обнимает — сначала подхватывает сумки.

— Лифт работает. Соня с папой на даче, вернётся в воскресенье. Её комната ваша.

— Я ненадолго.

— Это потом.

Поднимаемся молча. В зеркале лифта я вижу женщину с букетом засохших тюльпанов, который забрала из роддома, потому что жалко было оставлять. Розовые лепестки осыпаются на белый конверт. Цветы прислала Нина. На карточке написано: «Справилась, моя хорошая».