Отправляю ей адрес юриста. Пусть узнает, как можно поступить законно и безопасно.

Потом открываю свою рабочую папку. В ней до сих пор есть пустой шаблон с названием «Личные вложения».

В первый раз это был способ навести порядок.

Теперь, возможно, способ вернуть себе жизнь.

Глава 12. Человек у окна

Артём

Ася сидит на табурете и рисует тень от настольной лампы. Она говорит, что обычные предметы рисовать скучно, зато тень всегда немного врёт. Я не спорю. У неё сейчас такой возраст, когда спорить нужно только о действительно важном. Например, почему нельзя оставлять рюкзак возле пилы, даже если она выключена.

— К тебе новая женщина приходила, — говорит дочь.

У меня в руках струбцина. Я чуть не затягиваю её лишний раз.

— Ирина. Она помогает с заказами.

— Я знаю. Нина сказала. Почему она всё время смотрит в телефон?

— У неё маленький ребёнок.

Ася проводит длинную линию.

— Мама тоже всё время смотрит. Только у неё большой ребёнок.

Смеюсь и сразу понимаю, что это не шутка. Оксана недавно жаловалась: дочь обижается, когда отвечаешь на работу за ужином. Я сам отвечаю не меньше. Удобно считать чужую занятость недостатком, пока не замечаешь собственную.

Убираю телефон в ящик.

— Так лучше?

— Сейчас да.

Мы проводим вместе два вечера в неделю и выходные через раз. Не всегда точно по календарю: у неё соревнования, у Оксаны дежурства, у меня выезды. Мы научились договариваться после того, как перестали быть мужем и женой. Жаль, что раньше не умели.

Когда Ирина пришла в мастерскую, я сразу заметил её привычку извиняться за время. За то, что нужно уйти, за паузу в разговоре, за звонок ребёнку. Такие извинения не берутся из воздуха. Но я не спрашивал, кто её этому научил. Нина предупредила только, что сейчас ей трудно и что жалость она распознаёт раньше, чем успеваешь открыть рот.

Работает Ирина точно. Не без ошибок. Мне это даже нравится больше, чем аккуратная легенда об идеальном сотруднике. Она звонит и говорит: здесь я не досчитала, давайте исправим. Я знаю людей, которые будут неделю доказывать, что виновата стена.

Её муж приезжал в библиотеку с папкой, которую почти не открыл. Бумаги были ему не нужны. Ему нужен был человек, который смутится и начнёт оправдываться.

Я стоял рядом и впервые за долгое время хотел вмешаться так сильно, что пришлось удержаться. Не потому, что боялся. Потому, что видел: Ирина пытается ответить сама. Если влезу, потом она будет помнить не то, что справилась, а то, что её защитили.

Дочь поднимает рисунок.

— Похоже?

Лампа на бумаге угловатая, тень огромная.

— На то, как ты видишь.

— Это значит нет?

— Это значит, что мне нравится. А если хочешь точно, тут основание шире.

Она вздыхает, но правит. Оксана говорит, я иногда слишком стараюсь быть удобным отцом и избегаю замечаний. Может быть. Когда видишь ребёнка не каждый день, легко превратить встречу в праздник, а все трудные вещи оставить другому родителю. Я стараюсь так не делать. Иногда получается.

Приходит сообщение от Ирины. Она спрашивает про сроки сушки и присылает фотографию стула, который хочет предложить клиентке. В конце: «Если не поздно».

Смотрю на часы. Половина восьмого.

Отвечаю: «По работе до девяти нормально. После отвечу утром. Стул хороший, но крепления посмотрю завтра».

Ася читает по моему лицу, что я уже мысленно ушёл.

— Ты обещал не смотреть.

— Да. Прости.

Убираю телефон. Не объясняю, что это важный заказ. Для дочери обещание тоже важное.

Позже, когда отвожу её домой, Оксана выходит на площадку в толстых носках. У неё усталое лицо и след от очков на переносице.

— Она сегодня рисовала? Отлично. Завтра нужен фартук на технологию, у меня не успел высохнуть.

— Завезу утром.

— Не обещай, если выезд.

— Переставлю на девять. Завезу.

Она кивает. Потом замечает что-то во мне и улыбается.

— Ты давно так не смотрел.

— Как?

— Будто всё время собираешься что-то сказать и передумываешь.

Хочу отмахнуться. Не отмахиваюсь.

— У меня сотрудница новая. Ей сейчас сложно.

— Тогда не перепутай желание помочь с правом стать главным.

Смотрю на бывшую жену. Когда-то я называл её резкой. Теперь понимаю, сколько времени она экономит прямыми словами.

— Я помню.

— Хорошо бы.

В машине долго не завожу двигатель. Четыре года назад я тоже был уверен, что всё делаю для семьи. Брал лишние заказы, обещал отпуска после следующего большого проекта, забывал, что у обещаний есть срок годности. Оксана перестала ждать. Я не предал её с другой женщиной, но часто оставлял одну с жизнью, которая должна была быть общей.

От этого знания не становишься безошибочным. Только чуть раньше замечаешь, когда опять выбираешь удобное объяснение.

У мастерской горит одно окно. Я забыл выключить лампу на Иринином столе. Поднимаюсь, прохожу между креслами.

На столе лежит её список вопросов. Ровный почерк, аккуратные квадраты слева. В конце отдельная строка: «Не обещать за другого».

Не знаю, мне это напоминание или ей самой.

Наутро везу Асе фартук. Потом приезжаю в мастерскую и смотрю крепления стула. Они действительно требуют замены.

Пишу Ирине срок и стоимость. Добавляю: «Если клиенту не подходит, скажем прямо».

Долго смотрю на экран. Хочется спросить, выспалась ли она. Но мы ещё не настолько близки, чтобы её сон стал моим делом.

Отправляю только про стул.

Глава 13. Двадцать восемь квадратов

Первую квартиру я смотрю с Мишей на руках и риелтором, который не знает, куда деть глаза. По телефону он сказал, что хозяйка не против ребёнка. Теперь хозяйка стоит на пороге и повторяет:

— Я думала, постарше.

Миша спит. Не ломает мебель, не рисует на стенах. Даже не умеет держать карандаш. Но его существование уже считается риском.

— Я плачу залог, — говорю. — И готова обсуждать условия.

— Это понятно. Но у вас муж есть? Кто оплачивать будет?

Показываю выписку по поступлениям, которую подготовила заранее. Небольшие суммы, зато несколько. Хозяйка не смотрит.

— Мне нужна стабильность.

Выходим на лестницу. Риелтор разводит руками.

— Такие сейчас люди. Давайте другую посмотрим.

Другая дороже. Третья на четвёртом этаже без лифта. В четвёртой пахнет так, что я не захожу дальше прихожей. К вечеру у меня болят плечи и хочется позвонить свекрови. Просто спросить, можно ли хотя бы на месяц, пока я ищу.

Вижу на экране её последнее сообщение: «Если передумаешь, сначала извинись перед Пашей. Он тоже отец».

Убираю телефон.

Нина не говорит, что я обязана остаться. Она помогает пересчитать бюджет. Мы сидим над блокнотом, пока дети спят.

— Смотри, — говорит. — Если возьмёшь ещё один постоянный проект, а не разовые заявки, уже будет понятнее. Только не надо работать ночью каждый день.

— А когда?

Она молчит. У неё нет ответа, который сделает материнство лёгким. И я ценю, что она его не придумывает.

Галина присылает письмо на следующий день. Сначала она поговорила с Еленой Сергеевной, потом переслала мне мою таблицу и переписку, участницей которой я была. Никаких чужих счетов, никаких секретных архивов. Сухие строки, где Паша пишет: «Иркины деньги в общий оборот не включать, это на дом».

Сижу перед экраном, пока слова не перестают расплываться.

Он знал. Не мог забыть, не перепутал, не считал добровольным подарком. Он сам отделил деньги от бизнеса.

Письмо отправлено за год до моей беременности. До того, как Ксюша переехала. Я не понимаю, когда именно семейная стройка стала способом оставить меня без жилья. И хочу понять уже не только ради суда.

Елена Сергеевна добавляет переписку к материалам. У нас запланирована встреча по дальнейшим действиям. Процесс обещает быть долгим и дорогим. Мы обсуждаем, какие шаги делать сейчас, а какие могут подождать. Впервые я принимаю решение о расходах на защиту себя без чьего-либо разрешения.