Ксюша приходит раньше. Увидев коляску, отодвигает стул, чтобы было удобнее пройти. Это почти прежний жест. Раньше она всегда занимала мне место в очереди, хотя сама терпеть не могла ждать. Память услужливо приносит хорошие мелочи именно тогда, когда они мешают.

— Как Миша?

— Растёт.

— Можно посмотреть?

Откидываю край капюшона. Сестра наклоняется, и я замечаю, как осторожно она убирает волосы, чтобы не задеть ребёнка.

Мне хочется ненавидеть её без остановки. Но передо мной не картонная злодейка. Ксюша помнит мою еду, мои привычки, умеет быть ласковой. Именно поэтому всё так больно.

— У тебя живот уже видно, — говорю.

Она кладёт ладонь на свитер.

— Немного. Паша говорит, рано покупать вещи.

— А ты хочешь?

Она поднимает глаза. На секунду мы две женщины, которые ждут и растят детей. Потом я вспоминаю, откуда у её ребёнка отец.

Ксюша открывает сумку и достаёт конверт.

— Здесь сто тысяч. Я могу ещё столько же потом. Если ты перестанешь всё это.

— Что именно?

— Письма от юриста. Запросы. Паша злится. У него на работе проблемы.

— У него проблемы потому, что я хочу узнать, откуда моя подпись?

— Ты всегда так говоришь, будто мы преступники.

— Я этого не подписывала.

Сестра смотрит в окно. Там женщина пытается застегнуть на ребёнке куртку, а он крутится. Такой обычный мир за стеклом, что хочется выйти к ним и спросить, почему у меня всё не так.

— Подписи я не видела, — говорит Ксюша. — Паша занимался бумагами.

— Твоё имя в договоре видела?

— Он сказал, это нужно для банка.

— Какого банка?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Я не разбираюсь.

Я тоже когда-то так сказала про участок. Теперь слышу, как удобно не разбираться в том, что приносит тебе выгоду.

— Ты разговаривала с ним о доме до того, как переехала к нам?

— Какая разница?

— Для тебя, видимо, никакой.

Сестра подвигает конверт.

— Возьми. Тебе же надо на что-то жить. Я не враг тебе.

Смотрю на её руки. На короткие ногти без лака. Я водила её в первый салон перед выпускным. Она испугалась цены и прошептала: «Ир, давай дома сама». Я тогда гордилась, что вырастила девочку, которая понимает цену денег.

— Семь миллионов и двести тысяч, — говорю. — Ты предлагаешь двести.

— Ты же понимаешь, что сейчас это не просто твои деньги. Дом построен. У нас семья.

— Моя семья тоже была, когда я их переводила.

Ксюша впервые смотрит зло.

— А мне сколько лет надо было оставаться твоей должницей? Всю жизнь? Я не просила тебя бросать институт.

Ложка в моём стакане тихо звякает. Я не касалась её. Наверное, задела стол.

— Тебе было десять.

— Вот именно. Я была ребёнком. А ты теперь каждый раз…

— Я не каждый раз. Я спрашиваю, почему ты забрала мой дом.

Она замолкает. У неё чуть дрожит подбородок, но я уже не могу определить, что здесь слёзы: страх, злость или привычный способ закончить неудобный разговор.

Миша просыпается и начинает кряхтеть. Сестра тянется к коляске.

— Не надо, я сама.

Она убирает руку, словно я ударила.

— Ты меня теперь даже к племяннику не подпустишь?

— Сегодня я не могу. Это всё, что я сейчас могу честно сказать.

Поднимаю сына. Счёт прошу сразу. Свой чай оплачиваю отдельно, хотя раньше никогда не считала между нами такие мелочи.

Ксюша остаётся с конвертом.

— Ир, Паша может совсем перестать помогать.

— Тогда пусть объясняет это не мне за столиком. Пусть объясняет, почему сын должен платить за документы отца.

На улице разблокирую телефон. Записываю по памяти разговор — для себя, не как доказательство всех её слов. Суммы, предложение, фразу о банке. Юрист просила различать то, что у меня есть, и то, что я предполагаю.

Дома открываю старую переписку с сестрой. Хочу найти сообщение про переезд. Вместо этого натыкаюсь на фотографию: Ксюша стоит в новой квартире, улыбается и держит в руках первое свидетельство о поступлении. Подпись: «У нас получилось!»

Не «у меня». У нас.

Я долго смотрю на эти два слова. Потом закрываю фотографию. Хорошее прошлое не делает сегодняшний поступок меньше. И сегодняшний поступок не требует притвориться, будто хорошего не было.

Вечером Павел переводит пять тысяч.

В назначении: «Мише от папы».

Я сохраняю выписку. Не возвращаю деньги из гордости. Сыну нужны подгузники, а не моя демонстрация независимости.

Но конверт сестры я не взяла.

Это разные деньги. Теперь я умею различать.

Глава 10. Первая ошибка

Первый самостоятельный заказ я получаю через Артёма. Вернее, не заказ, а предложение подготовить расчёт для небольшой библиотеки при частном учебном центре. Нужны стеллажи, стол для занятий и восстановление нескольких старых кресел.

— За мою мастерскую не обещайте, — предупреждает Артём. — На месте посмотрим, что реально сделать. Дерево старое, там могут быть сюрпризы.

— Я умею считать сюрпризы.

— Это не считается, если они не предупредили.

Улыбаюсь в телефон. Потом записываю отдельной строкой резерв. Никаких бесплатных чудес.

Мише полтора месяца. Я уже могу выходить дольше, хотя устаю быстро и всё время считаю расстояние до дома. Нина помогает два вечера в неделю, иногда на час приходит её соседка Тамара. Мы платим ей небольшую сумму. Я каждый раз предлагаю ещё, она каждый раз строго напоминает, что мы договорились.

Деньги уходят быстро. Но теперь у расходов есть причина, а не только страх.

Заказчица, Вера Андреевна, встречает меня в помещении с голыми стенами. В углу коробки книг. На подоконнике старый электрический чайник.

— Я хочу, чтобы дети не боялись брать книги руками, — говорит она. — Не музей. Чтобы сели, уронили карандаш, передвинули стул. Вы понимаете?

Я понимаю. Дом тоже хотела живой, не картинку с журнала.

Мы меряем стены, обсуждаем проходы и высоту полок. Я записываю всё в блокнот. Умею слушать человека так, чтобы из его «уютно» получались размеры, материалы и деньги. Мне всегда нравилась эта часть работы.

На следующий день отправляю расчёт. Вера Андреевна отвечает почти сразу: «Устраивает. Когда можем подписать?»

Я хожу по кухне с телефоном. Хочется рассказать кому-нибудь, что у меня получилось. Нина на совещании. Артём на выезде. По привычке открываю чат с Павлом.

Смотрю на его фотографию и закрываю.

Вечером выясняется, что я ошиблась.

В расчёте дважды учла доставку и не учла подъём на второй этаж. Цифры могли бы почти сойтись, если бы кресла были обычные. Но одно тяжёлое, его нужно нести вдвоём. Подъём и демонтаж съедают большую часть моей оплаты.

Артём показывает строку на экране.

— Здесь не так.

— Я вижу.

— Можно пересчитать до договора.

— Она уже согласилась.

— Согласилась на эту сумму. Теперь нужно объяснить.

Мне хочется сказать, что доплачу сама. Исправлю незаметно. Ведь нельзя потерять первый заказ. Нельзя оказаться женщиной, которая без мужа не умеет даже таблицу составить.

Пишу Вере Андреевне длинное письмо. Стираю. Пишу ещё длиннее, с объяснением родов и переезда. Стираю и это.

Потом звоню.

— Я допустила ошибку в расчёте. Хочу показать до того, как мы подпишем. В одном месте двойная доставка, в другом пропущен подъём. Общая сумма вырастет на восемь тысяч. Я пришлю обе версии с пояснениями. Если это меняет ваше решение, пойму.

Она не отвечает сразу. Слышу, как шуршат бумаги.

— Восемь тысяч у меня не заложены.

— Понимаю.

— А почему вы решили работать с нами?

Вопрос застаёт врасплох.

— Мне понравилось, что вы хотите пользоваться вещами. Не просто поставить их для фотографии.

— Тогда давайте подумаем, от чего можем отказаться. Может, маленький стеллаж пока не нужен?

Мы обсуждаем другой материал для задних стенок и переносим один элемент на позже. В итоге сумма становится почти прежней, а я получаю дополнительную работу по пересчёту, за которую не выставляю счёт. Это моя ошибка, не скрытая обязанность мастерской.