В квартире пахнет куриным бульоном и мокрым бельём. Подруга снимает с сушилки маленькое полотенце, кладёт на плечо.

— Давай ребёнка. Ты разуйся.

Мои пальцы не попадают в застёжку ботинка. Нина присаживается на корточки, расстёгивает, потом сразу встаёт, будто ничего особенного не сделала.

— Врач что сказал? Когда показаться?

Отвечаю. Перечисляю рекомендации, лекарства, которые лежат в боковом кармане. Говорить про шов проще, чем про мужа.

В Сониной комнате розовый плед, письменный стол и на стене рисунок: четыре человека под огромным жёлтым солнцем. Один человек зелёный. Я не знаю, кто это. Кладу Мишу посреди кровати, подоткнув края пелёнки, и сажусь рядом.

— Он с Ксюшей, — говорю я.

Нина ставит пакет на пол.

— Паша?

Киваю.

Её лицо меняется не сразу. Сначала она словно пытается составить из двух знакомых людей одно невозможное событие. Потом присаживается на стул.

— Ты сама увидела?

— Она в его рубашке. Он сказал, что любит её. А дом…

Не могу закончить. Нина ждёт.

— Дом на ней.

Подруга встаёт и уходит на кухню. Слышу, как открывает воду. Пьёт прямо из стакана, который, наверное, попался первым. Возвращается.

— Я сейчас скажу много плохого. Ты не обращай внимания.

— Не надо. Я это уже слышу внутри.

Мы молчим. На холодильнике за стеной тикают часы, которые у Нины вечно отстают на семь минут. Раньше я над этим смеялась: проще заменить батарейку, чем каждый раз вычитать. Она отвечала, что привыкла.

Как быстро человек привыкает к неудобному, если каждый день объясняет себе, почему это терпимо.

— Тебе нужно поесть, — говорит Нина.

— Меня вырвет.

— Тогда чай. Не хочешь чай — вода. Что-нибудь одно выбери.

Я выбираю воду.

Подруга не спрашивает, почему я не заметила. Не говорит, что давно подозревала. Не требует немедленно развестись, подать в суд, ехать обратно и выдрать сестре волосы. За это я благодарна ей так сильно, что наконец начинаю плакать.

Тихо, почти беззвучно. Нина приносит бумажные полотенца, потому что салфетки кончились. Я прижимаю к лицу жёсткий белый квадрат и думаю, что у себя дома могла бы достать мягкие из ящика под раковиной. Купила сразу шесть упаковок перед родами. Позаботилась.

— Я его ждала сегодня, — говорю сквозь полотенце. — Представляешь? Сидела и думала, что у него пробка. Ещё злилась, что не зарядил телефон.

— Ир.

— Я же хотела, чтобы он первый сына взял. Не чужой водитель. Не я сама с пакетами.

Нина опускается рядом, обнимает меня за плечи. Я плачу ещё какое-то время, потом Миша просыпается и начинает искать ротиком. Слёзы прекращаются посреди вдоха. Нужно снова кормить.

Вечером подруга показывает, где лежат чистые наволочки, как включить ночник и в каком положении кран не капает. Я записываю на телефон время кормления, не понимая, зачем мне такая точность. Хочется, чтобы хотя бы в чём-то был порядок.

Паша звонит в девять.

Смотрю на имя и вижу фотографию, которую сама поставила: он держит большой поднос с блинами. Масленица два года назад. Мы ещё жили в квартире, на кухне было тесно, и я вечно натыкалась на его локти.

Нажимаю ответ.

— Ты где?

— В безопасности.

— Я не собираюсь тебя преследовать. Просто скажи адрес. Мама волнуется.

— Она знала?

Он выдыхает.

— Это между нами.

— Твоя мать собирала вещи моего сына. Она знала?

— Не надо сейчас искать виноватых. Я виноват. Я говорю прямо.

Он произносит это так, будто признание позволяет закончить тему.

— Завтра мама приедет. Привезёт деньги и всё обсудит. Домой ей тяжело ездить через весь город. Лучше перебирайся к ней.

— Я к ней не перееду.

— Ира, тебе помощь нужна. Не упрямься.

Слово «упрямься» знакомое. Я упрямилась, когда отказывалась подписывать смету, где забыли доставку. Упрямилась, когда настаивала, чтобы столяры получили деньги вовремя. Упрямилась, когда врач советовала больше отдыхать, а я ехала закрывать заказ, потому что Паша сорвал встречу.

— Мне нужна моя банковская карта. Ты её взял перед родами, когда ездил оплачивать материалы.

— Она дома. Я привезу.

— Сегодня заблокирую. Закажу другую.

Он замолкает.

— Как хочешь. Только не начинай войну. Ради ребёнка.

После звонка я нахожу приложение банка. Палец дрожит над кнопкой, которая раньше казалась чем-то чрезвычайным. Заблокировать карту. Подтвердить.

Потом меняю пароль от почты.

Нина сидит напротив с кружкой. Не комментирует.

— У меня осталось восемь тысяч, — говорю я.

— На сегодня хватит.

— А завтра?

— Завтра будем считать. Ты же лучше всех умеешь.

Ночью Миша почти не спит. Я меняю подгузник на расстеленном полотенце, путаюсь в кнопках комбинезона и прикладываю его к груди. Боль, усталость и страх смешиваются так, что мысли становятся короткими: сейчас поесть ему, потом воды мне, потом десять минут полежать.

В четвёртом часу он наконец засыпает. Смотрю на розовый плед и чужую подушку. На телефоне непрочитанное сообщение от сестры.

«Не надо делать вид, что я разрушила идеальную семью. Ты сама знаешь, как вы жили».

Печатаю: «Ты жила с нами». Стираю.

Печатаю: «Я тебя вырастила». Стираю и это.

Сестра знает. Именно поэтому слова ничего не изменят.

Сохраняю сообщение в отдельную папку. Называю её «Дом». Затем кладу телефон экраном вниз.

На соседней подушке лежит Мишина шапочка. На ней крошечный узелок. Утром я считала себя женой, которая везёт домой сына. Теперь не знаю, как называется моя жизнь.

Но ребёнок спит. Дверь не заперта снаружи. На кухне есть вода.

До утра я доживу.

Глава 3. Условия помощи

Людмила Викторовна приезжает на следующий день без предупреждения. Точнее, предупреждение присылает, когда уже стоит у подъезда.

«Спустись. Я тебе привезла необходимое».

Я смотрю на экран. Миша только уснул после осмотра: Нина помогла вызвать врача, потому что я не смогла разобраться, как поменять адрес для наблюдения. Обычные вопросы про сон и кормление почему-то чуть не довели меня до слёз. Пришлось сказать, что мы временно живём здесь.

Временно. Удобное слово. Не нужно объяснять, что постоянного места больше нет.

Звоню свекрови.

— Я не могу спуститься. Ребёнок спит.

— Я не потащу пакеты на пятый этаж.

— Есть лифт.

— Ирина, не начинай.

Снова это. Нельзя начинать, когда они уже всё закончили за меня.

Нина забирает у неё пакеты и проводит в кухню. Свекровь осматривает тесный коридор, обувь у двери, детский самокат.

— Тут вы собрались жить? Младенцу нужен воздух.

— Окно открывается, — отвечает Нина. — Чай будете?

— Спасибо, нет. Мне ненадолго.

Я закрываю дверь в Сонину комнату и сажусь за стол. На свекрови светлое пальто, которое мы вместе выбирали весной. Она всё жаловалась, что в хорошем магазине дорого. Я добавила недостающую сумму и попросила не говорить Паше, иначе он начнёт считать мои подарки своей матери.

Она ставит на стол конверт.

— Здесь двадцать тысяч. На первое время. И Павликовы старые пелёнки, я всё сохранила. Хороший хлопок.

— Спасибо за пелёнки. Деньги на ребёнка переведите мне на счёт.

— Какая разница?

— Чтобы было понятно, от кого и на что.

Людмила Викторовна смотрит внимательнее. Будто впервые замечает, что напротив сидит не та женщина, которой можно поручить забрать вещи из химчистки.

— Тебя уже настроили?

Нина ставит чайник на плиту и выходит. Её отсутствие — не уступка. Она оставляет нас в квартире, где могу позвать её в любой момент.

— Когда вы узнали? — спрашиваю я.

— Ира, эти вопросы ничего не меняют.

— Для меня меняют.

— Мужчины иногда ошибаются. У Паши сложный период. Бизнес, ответственность. Ты беременная была нервная, всё контролировала. Ксюша его слушала.

Смотрю на скатерть. В углу маленькое пятно от зелёнки. Соне когда-то мазали разбитую коленку. Настоящие следы настоящей жизни. Держусь взглядом за них, чтобы не начать кричать.