Перед глазами встаёт её общежитие, коридор, в котором пахло лаком для ногтей и жареной картошкой. Я приехала с пакетом еды, стояла у двери комнаты и пыталась не замечать, как сестра отводит глаза перед соседками.

— Надо было сказать.

— Я говорила. Ты обижалась.

Это тоже правда. Не такая большая, чтобы отменить остальное, но моя.

— Да. Наверное, обижалась. Я привыкла понимать нужность так: без меня не обойдутся. И не всегда замечала, когда уже можно обойтись.

Её плечи немного опускаются. Она услышала то, ради чего, возможно, и приехала: не всё было безупречно. Я не собираюсь отнимать это у неё только потому, что она поступила хуже.

Но вижу, как быстро вслед за облегчением возникает надежда.

— Ты же понимаешь теперь, почему…

— Нет, — останавливаю. — Я понимаю, почему тебе было тесно. Не понимаю, почему из этого следует, что можно лечь в мою кровать и оставить меня без дома.

Она вздрагивает от слова «кровать». До этого мы разговаривали аккуратнее, как будто вежливость могла прикрыть самую простую картину.

Я помню, в какой рубашке она вышла из кухни. Не хочу снова видеть воротник, чужую ладонь на её пальцах. Перевожу взгляд на пакет.

— Там всё?

— Да. В коробочке ещё мамина цепочка. Ты её не просила, но она лежала рядом.

Открываю. Тонкая цепь запуталась вокруг серёжки. Мама хранила их по отдельности. Я тоже.

Ксюша замечает, как я разбираю звенья.

— Я не носила.

— Я не спрашиваю.

— Мне кажется, ты теперь во всём ищешь…

Я поднимаю голову.

Она замолкает. Видимо, вспоминает, почему это может быть.

Цепочка не поддаётся. Кладу на белую салфетку, чтобы потом заняться иголкой. От этого маленького дела почему-то легче, чем от всего нашего разговора. У узла нет намерений. Можно не гадать, почему он появился и что чувствовал человек, который его завязал.

— Альбом я сама забрала, — говорит Ксюша. — Он в шкафу лежал, в кабинете. Паша сказал, ты потом всё равно выбросишь.

— Почему?

— Не знаю. Что начнёшь новую жизнь и не захочешь вспоминать.

Я раскрываю страницу со школьными фотографиями. На одной сестра показывает мне язык. На другой обнимает меня за шею так сильно, что я смешно зажмурилась.

— Он не решает, что мне помнить.

Она кивает, но смотрит не на меня — на снимки.

— Вот здесь, — говорит вдруг. — Я тогда на тебя злилась.

Палец лежит на фотографии с выпускного. Синее платье, маленькая сумка, завитые пряди. Вечернее солнце, которое мы обе так старались поймать в кадр.

— Почему?

— Ты всё время поправляла. Бретельку, волосы, как встать. Мне хотелось, чтобы ты просто сказала, что я красивая.

Смотрю на её лицо на снимке. Как я могла не сказать? Неужели правда не сказала?

— Я думала, это видно.

— А я думала, тебе опять что-то не нравится.

На секунду оказываюсь в том вечере. Я бежала с работы, забирала букет, считала, хватит ли денег на такси. Очень хотела, чтобы у сестры не было хуже, чем у других. И, наверное, так старалась сделать хорошо, что забыла побыть рядом.

— Мне жаль, — говорю.

Ксюша плачет сильнее. Закрывает лицо ладонями.

Мне больно за нас обеих — тех, на фотографии, ещё не знающих ничего про этот кухонный стол. Но сожаление о бретельке и украденные деньги не становятся одной историей только от того, что мы теперь можем их произнести подряд.

— Ты была красивая, — добавляю. — Очень. Я гордилась тобой.

Она кивает сквозь пальцы.

Некоторое время слышно только её дыхание. Я не обнимаю. Не потому, что держусь за наказание. Не могу сделать движение, которое она прочтёт как возвращение в прежнюю жизнь.

Встаю, чтобы закрыть окно. На улице режут ветки, в комнату летит сухая пыль. Сестра испуганно следит за мной.

— Ты куда?

— К окну.

Она отворачивается, смущённая собственной реакцией. Слишком хорошо помню такой взгляд. Когда человек не знает, означает ли обычное движение конец его права остаться.

Я не хочу становиться Павлом, даже на десять минут.

— Я тебя не выгоняю посреди разговора, — говорю. — Но мы закончим его, когда я скажу. Без уговоров у двери.

— Хорошо.

Возвращаюсь за стол.

— Что ты собираешься делать дальше?

— Не знаю. До родов дожить.

— Это не ответ про документы.

Она берёт телефон, поворачивает экран к себе, потом опять кладёт.

— Паша сказал, ты заберёшь всё. Что если я соглашусь с тобой, у меня вообще ничего не останется. И он тогда тоже не будет…

Сестра замолкает на полуслове.

— Не будет что?

— За квартиру платить. Если мы разъедемся.

Я медленно выдыхаю.

Он предлагает ей зависимость в обмен на верность своей версии. Мне предлагал возвращение в обмен на тишину. Только слова подбирает под то, чего каждая боится.

— Я не могу объяснить тебе последствия за твоего представителя. И не стану обещать, что тебе ничего не будет. Но если Паша говорит, будто только он решает, кто и что получит, это повод поговорить с человеком, который не зависит от него.

— У него адвокат знакомый. Он и со мной говорил.

— А твои интересы там кто объяснял отдельно?

— Он сказал, у нас общие.

Ксюша слышит, как прозвучало. Я вижу это по её лицу.

— Общий ребёнок не делает все интересы одинаковыми, — говорю. — Даже у людей, которые любят друг друга.

Она разглаживает ладонью ткань на животе.

— Я думала, если у нас будет малыш, он перестанет…

— Что?

Сестра долго молчит.

— Сравнивать.

Мне хочется спросить, с кем. Не спрашиваю. Ответ уже стоит между нами.

Впервые я думаю не о том, кто моложе, красивее, легче, а о том, как Павел выбирал слова для каждой. Одной говорил, что другая не понимает. Другой — что первая всё время командует. А сам мог оставаться человеком, которого недостаточно правильно любят.

— Ребёнок не должен исправлять ваши отношения, — произношу тихо.

— Я знаю.

— Не уверена, что ты сейчас знаешь. Но тебе придётся узнать.

Сестра вздрагивает.

— Ты хочешь, чтобы он ушёл от меня?

Я смотрю на неё. И вдруг понимаю, что совсем не хочу тратить свою жизнь на ожидание этого ухода.

— Я хочу вернуть свои деньги и растить сына. Где будет жить Павел, мне больше не нужно решать.

Она не верит сразу. И я понимаю: если столько времени измерять счастье тем, кто остался последним рядом с мужчиной, трудно представить, что кто-то вышел из соревнования добровольно.

— Значит, тебе всё равно?

— Нет. Мне больно. Но я не стану из-за этой боли следить, плохо ли вам достаточно.

Она вытирает щёки мокрым полотенцем со стола. Я молча протягиваю чистую салфетку.

Телефон снова вибрирует. На экране имя Павла. Ксюша смотрит на него с выражением, которое узнаю раньше, чем хочу признать. Сейчас нужно ответить правильно, иначе разговор потом будет ещё тяжелее.

— Можешь поговорить в прихожей, — говорю.

Она качает головой, но берёт трубку.

— Да.

Я встаю, чтобы уйти к двери комнаты. Не собираюсь слушать. Однако сестра сама включает громкую связь — наверное, чтобы доказать, что ничего не скрывает. Мне от этого не легче.

— Ты где? — спрашивает Павел.

— У Иры.

— Я же сказал не трогать её. Человек устал, ей нужен покой.

Смотрю на сестру. Он уже защищает меня от неё. Не меняется ничего, кроме того, кто сейчас в комнате и кому нужно показаться разумным.

Ксюша смотрит на меня беспомощно.

Качаю головой и показываю на кнопку громкости. Она выключает, прикладывает телефон к уху.

— Я сама приехала, — произносит. — Нет, она меня не звала.

Пауза.

— Альбом привезла. И вещи. Потому что они её.

Я перестаю двигаться. В такой простой фразе впервые нет ни «потом», ни «когда успокоится».

Ксюша слушает, всё сильнее сжимая телефон.

— Я скоро выйду, — говорит наконец. — Но не потому, что ты сказал.

Завершает вызов и кладёт аппарат подальше.

Я не хвалю. Не говорю, что она молодец. Её взрослость не должна каждый раз получать у меня оценку, иначе мы так и останемся там, откуда она пыталась уйти.