Мы улыбаемся друг другу с облегчением. Есть тема, в которой ни одна никому не должна оправдываться.

Галина наклоняется к Мише, он серьёзно рассматривает её очки.

— Вырос-то как. Последний раз совсем крошечный был.

— Растёт.

Она поправляет ручки пакета.

— Ира, можно я тебя спрошу? Только не здесь.

Я уже знаю по её голосу, что после вопроса домой пойду медленнее.

Выходим к скамейкам у магазина. Там сухо, шумят машины. Миша вертит крышку своего поильника.

— Паша просил меня посмотреть старые платежи, — говорит Галина. — Не твои выписки. По предприятию. Сказал, надо расходы на дом собрать.

— Это его право.

— Да. Только он хочет, чтобы я в справке написала, что ты управлением не занималась. Что у тебя свободный график был, по семейным обстоятельствам. Помогала иногда.

Смотрю на неё. На золотую ленту, выбившуюся из пакета. В мире по-прежнему есть дни рождения и подарки, а он всё ещё пытается сделать вид, что я была случайной женщиной возле его работы.

— Зачем?

— Сказал, для расчёта, сколько он вложил трудом. И что ты сейчас заявишь всё своим.

— Я не заявляла его работу своей.

Галина отводит взгляд.

— Я понимаю. Я же с тобой по ночам сверки делала.

Мы молчим. Мне хочется попросить её написать об этом немедленно, позвонить при мне, отказаться так, чтобы он услышал. Но она не обязана разыгрывать мою смелость вместо своей.

— Ты что ответила?

— Что цифры соберу по документам. А должность и всё остальное — не ко мне. Он обиделся.

— Спасибо.

— Да не за что пока. Он сказал, ты можешь мне позвонить и просить…

Она не договаривает.

Я усмехаюсь без радости. Сначала попытаться переписать прошлое, потом предупредить человека, что я буду мешать.

— Я не стану просить тебя менять документы или давать мне чужие. Если потребуется что-то по делу, Елена Сергеевна объяснит, как это можно получить. А сейчас мне важно, что ты сказала мне правду.

Галина кивает, не глядя.

— Мне неприятно. Я ведь и тебя знаю, и его. Девять лет.

— Мне тоже.

Она выдыхает. Наверное, ждала, что я потребую выбрать сторону. Я бы и сама хотела, чтобы наконец кто-то выбрал меня без оговорок. Но честные сведения не должны зависеть от того, кого больше жалко.

Миша роняет крышку. Мы обе наклоняемся, стукаемся лбами и неожиданно смеёмся.

— Вот, — говорит Галина. — Серьёзный разговор не получается.

— Получается. Просто он тоже участвует.

У дверей магазина прощаемся. Она убирает ленту глубже в пакет. Я не спрашиваю, сохранит ли разговор в тайне. Не собираюсь говорить то, что можно защитить только чужим молчанием.

Дома записываю для юриста суть разговора. Без слов «Галина на нашей стороне». Она на стороне своей работы. Этого достаточно, если люди перестают считать точность предательством.

Елена Сергеевна отвечает вечером. Просит не спорить с Павлом о рабочих обязанностях по телефону. Сведения проверим отдельно, а на переговорах не будем позволять оценке моего характера подменять разговор о деньгах.

После её ответа хочется лечь. Вместо этого открываю таблицу, в которой уже несколько месяцев веду расходы.

Там всё некрасиво. Столбец «юрист» рядом с подгузниками. Платёж за жильё — рядом с автобусом и аптекой. Никакой отдельной полки для больших решений, которые можно принимать с прямой спиной, пока обычная жизнь терпеливо ждёт.

Считаю четыре миллиона в метрах, в месяцах аренды, в том, сколько времени можно будет не хвататься за каждый заказ. Потом думаю, что за следующую встречу опять платить. И если я откажусь сейчас, не станет ли это той самой гордостью, которую однажды придётся кормить вместе с ребёнком.

Звоню юристу уже утром в воскресенье, в согласованное время.

— Я боюсь отказаться от денег, которые могла бы получить, — говорю сразу.

— Отказаться от предложения и отказаться от денег — не одно и то же. Давайте сначала установим, что именно вам предлагают.

— А если потом будет хуже?

Она не обещает, что не будет.

Говорит про неизвестность, про документы, про пределы нашей позиции. Я слушаю и постепенно замечаю: страшнее всего не риск. Страшнее, что я по привычке ищу человека, который разрешит мне его не чувствовать.

— Я могу согласиться на меньшую сумму и не быть слабой? — спрашиваю.

Елена Сергеевна некоторое время молчит.

— Можете. И можете не согласиться. Моя задача — помочь вам понять последствия, а не присвоить вашему решению оценку.

После разговора закрываю ноутбук. На бумаге выписываю отдельно, какие условия готова обсуждать, а какие требуют ответа прежде любого согласия. Не пытаюсь угадать единственно правильную цифру. Мне нужно знать, на что я живу, пока они обещают заплатить.

В воскресенье Павел приходит к сыну вовремя.

Я не превращаю встречу в продолжение спора. Кладу в сумку вещи, рассказываю, когда Миша ел, что сейчас любит, чего боится. Павел слушает рассеянно, потом спрашивает:

— Ты завтра одна?

— С Еленой Сергеевной.

— Я имею в виду, Мельникова не будет?

— Он не участник переговоров.

Муж смотрит на меня с неудобным облегчением. Ему всё ещё проще представить, что я привела другого мужчину забирать деньги, чем поверить, что я сама могу их требовать.

— Хорошо. Без лишних людей спокойнее.

— Да. Поэтому маму тоже не нужно.

Он хочет возразить, но Миша хватает его за воротник. Павел поднимает сына, и я вижу, как на секунду его лицо становится просто отцовским. Без расчёта, без прежней уверенности. Мне горько, что эта способность не помешала ему сделать остальное.

— Можно я его сегодня подольше возьму?

— Сегодня нет. Мы договорились по времени. На другой день можно обсудить заранее.

Он кривится.

— Ты всё расписала.

— Ребёнку нужен сон. Мне — возможность знать, как пройдёт день.

Павел ничего не отвечает. Протягивает сыну игрушку, тот немедленно пытается её облизать.

Когда они возвращаются, я не спрашиваю, что он решил к понедельнику. Он не спрашивает, чем я занималась. Первый раз за долгое время между нами остаётся тема, которая не требует ни намёков, ни объяснений: у сына испачкался рукав, нужно заменить кофту.

На ночь складываю папку. В последний момент нахожу в старом блокноте запись о кухонных ручках. Артикул, цена, моя смешная приписка: «Не цепляются за карман». Я тогда ходила по выставочному залу в рабочем фартуке и специально проверяла на себе.

Не кладу эту страницу к документам. Ей нечего доказывать. Оставляю в блокноте.

В понедельник приезжаю на пятнадцать минут раньше. В холле уже стоит Ксюша. У неё стакан воды и такая прямая спина, будто она боится занять лишнее место.

Мы здороваемся. Она смотрит на мою папку, я — на её руки.

— Ты одна? — спрашивает сестра.

— Юрист сейчас подойдёт.

Ксюша кивает. Не пытается продолжить тот кухонный разговор, и я благодарна ей за это.

Павел появляется с представителем. Увидев нас рядом, замедляется.

— Уже обсудили?

— Поздоровались, — отвечает сестра.

Ему неприятно. Раньше он мог говорить каждой, что другая якобы хочет, и оставаться единственным переводчиком. Теперь даже наше молчание мешает ему.

В переговорной он сначала садится напротив меня, потом переставляет стул ближе к Ксюше. Человеку, который смотрит со стороны, мы, наверное, кажемся обычной семьёй, решающей денежный вопрос. Никто не видит лестничную площадку, конверт с младенцем, мои руки, которые не слушались.

Елена Сергеевна приходит точно к назначенному времени, кладёт папку, спрашивает, у всех ли достаточно времени на встречу.

— До половины второго, — говорю я.

Павел усмехается.

— Деловая стала.

— У меня ребёнок.

— У меня тоже.

— Именно. Значит, вы понимаете, почему время нужно согласовать.

Это говорит юрист. Спокойно, как о температуре в комнате. Я вдруг понимаю, насколько устала не только от спора, но и от обязанности защищать право произнести каждую обычную фразу.