— Вы пережили травму, вас ранили? — Серебряков смотрел на неё с отеческим участием, но Анне почему-то стало неуютно.

— Да.

— Кровь — это интересная субстанция, она несёт информацию. Вы знали?

Анна удивлённо спросила.

— Что?

— Кровь, — повторил он спокойно. — Она помнит всё. Если правильно её использовать, то можно многое узнать или получить.

«Как интересно он улыбается — подумала Анна — глаза отдельно, улыбка отдельно».

— Но это так. Мысли вслух. Вы не обращайте внимания — продолжил директор.

Анна смотрела на него и чувствовала странное беспокойство, что-то в этом человеке было неправильным, он говорил как психотерапевт или… или как псих... В глазах холод и какая-то маленькая искорка, что именно Анна не поняла: безумие или… пустота.

— Спасибо, Аркадий Ильич, — сказала она вставая. — Я, наверное, пойду. Спасибо за приглашение.

— Конечно, конечно, — он поднялся следом. — Если вам что-то понадобится — мой кабинет всегда открыт.

Анна вышла из кабинета и остановилась в коридоре. Она не знала, что именно её тревожило.

— Зачем звал, непонятно. Оценивал, как кусок мяса с кровью, надеюсь, моя кровь ему не подходит — сказала Анна сама себе и пошла в апартаменты.

#

После ужина Анна решила вернуться на кафедру, она уже свернула в коридор, ведущий к кафедре, и почти столкнулась с мужчиной. Он шёл ей навстречу, и его походка была уверенной, даже наглой. Лет сорок восемь, лысеющий, с внушительным животом, который с трудом удерживался под тонкой рубашкой. Пуговицы на рубашке были натянуты до предела, и в промежутках между ними виднелось волосатое пузо. Он осмотрел Анну своим маслянистым взглядом с ног до головы, ей внезапно захотелось в душ.

— О! — он остановился и расплылся в улыбке, которая должна была казаться обаятельной, но выглядела откровенно неприятной. — А вы, наверное, наша новенькая? Анна Сергеевна? Я слышал, к нам приезжает красавица, но не говорили, что такая! — он протянул руки, явно намереваясь приобнять её. — Михаил Ильич Степанов. Кафедра менеджмента.

Анна сделала шаг назад, и руки Степанова повисли в воздухе. Он на секунду растерялся, но быстро вернул улыбку и попытался снова.

— Ну что вы, Анна Сергеевна, такой холодный приём? Мы же коллеги. Я просто хотел поздороваться.

— Вы уже поздоровались, — сказала Анна холодно. — Я могу пройти?

Степанов снова шагнул к ней, на этот раз пытаясь положить руку ей на талию.

— Давайте я вас провожу. У нас тут запутанные коридоры, легко заблудиться...

Анна перехватила его руку за запястье и сжала. Не сильно, но достаточно, чтобы Степанов дёрнулся и побледнел.

— Михаил Ильич, — произнесла она ледяным тоном, — я бы не советовала вам продолжать в том же духе. Я приехала сюда работать, а не развлекать уставших преподавателей. Ещё одно прикосновение, и я напишу заявление руководству. Вам понятно?

Степанов нервно сглотнул. Он попытался снова улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Да что вы, Анна Сергеевна, я просто хотел быть дружелюбным.

— Дружелюбие и домогательства — разные вещи, — отрезала Анна и отпустила его руку.

Она обошла его и зашагала дальше, чувствуя его взгляд на своей спине, противный.

— Отец говорил: тишина, покой, — пробормотала она. — Но забыл сказать про лысеющих папиков с липкими руками.

#

Анна

Анна сидела в своём кабинете и смотрела в окно. За окном был парк. Девушки в дорогих нарядах прогуливались парами. На улице ещё была ранняя осень тепло. Всё было идеально, слишком идеально.

Институт благородных девиц, так это здесь называется не официально, но по факту, так оно и есть. Живём все вместе: преподаватели и студентки в отдельном здании, у каждого свои апартаменты — роскошь! Но в остальном общий распорядок и прогулки. В город выпускают по выходным, с отметкой на выходе и на входе, как в школе для «особо одарённых», только с вином на ужин.

Идеальное место, настолько идеальное, что хочется пощупать стены — не декорация ли.

Сколько я уже здесь? Я по привычке разбираю всех, с кем говорю, и картинка складывается занятная.

Студентки оказались не взбалмошными, как можно было ожидать от богатеньких дочек, а умными и очень стремящиеся к получению знаний. Это странно.

Преподаватели, как и везде, обычные люди со своими заскоками. Есть хорошие, такие как Гвоздиков, он настолько добрый и открытый, что непонятно, как его угораздило так с Тонечкой. Она со своей ревностью затерроризировала как минимум да нет не минимум, а всех особей женского пола.

Степанов, вот этот мерзкий, но предсказуемый, если ему на глаза попадается девушка, у него сразу идёт отделение слюны, рефлекс, как у собаки Павлова.

Михалкова, выглядит как пересушенная вобла и странная, смотрит на студенток с ненавистью или даже с завистью, но молчит.

Директор Серебряков... слишком идеальный, идеальных не бывает, значит, что-то прячет и про кровь рассуждал с удовольствием, будто про любимый десерт. Нормальные начальники не замирают с таким лицом, когда произносят слово «кровь».

И Катя. Катя Савельева, что вот с ней делать?

— У меня всё хорошо, здесь нет трупов. Нет погонь. Нет нервотрёпки. Нет жизни — ой не про то.

Я закрыла глаза и попыталась поверить, но что-то внутри не хотело сидеть в этом уютном великосветском болоте.

#

Педсовет тянулся второй час. Анна сидела в кресле у окна, машинально рисуя в блокноте схемы. Михалкова вещала про юбилей, Серебряков кивал, Гвоздиков дремал, прикрыв глаза, всё шло своим чередом.

— ...и завершающим аккордом, — Михалкова ткнула указкой в экран, — станет церемония при свечах. Это подчеркнёт историческую преемственность. Двести лет — и всё это время институт хранит традиции.

— Свечи, — Серебряков оторвал взгляд от бумаг. — Отличная мысль. Пал Палыч, у нас есть свечи? — обратился он к завхозу.

Пал Палыч подскочил.

— Есть, Аркадий Ильич. Как в прошлый раз.

— Нет, — Серебряков покачал головой. — Обычные.

Пал Палыч стоял не понимая.

— Обычные? — переспросил он.

— Да. Белые, для юбилея.

Пал Палыч смотрел на него, долго. Медленно сел, затем встал и снова сел. Его взгляд метался от Михалковой к директору и на остальных.

— Белые, — сказал он.

Открыв рот и подняв указательный палец вверх, вероятно, хотел что-то уточнить, но затем передумал, помолчав, выдал.

— Ага. Обычные, понял.

И сел, но весь его вид выражал, что он ничего не понял, совсем.

Педсовет продолжился по тому же кругу. Михалкова что-то говорила, Серебряков кивал, Гвоздиков зевал, а Анна смотрела на завхоза. Тот сидел с лицом человека, у которого из головы вынули главную мысль, а взамен ничего не дали.

— Белые, — бормотал он себе под нос. — А чёрные тогда куда? Чёрные-то куда?

Никто не отвечал.

#

Катерина по окончании лекций шла в ресторан на ужин.

Из-за угла вылетел завхоз, Пал Палыч, с ящиком, который он прижимал к груди как что-то очень ценное. Но так как он нёсся, не смотря вперёд, то их столкновение с Катериной было неминуемо.

— Ой! — Катя отскочила.

— Ой! — Пал Палыч дёрнулся.

Ящик упал на пол, у него отлетела крышка и посыпались свечки, чёрные, вокруг сразу появился запах луговых трав, что-то знакомое.

Катя молча стояла, а Пал Палыч заметался, он пытался одновременно собирать свечки, прикрывать их нестандартный цвет и извиняться перед Катей, но руки тряслись, и он не мог собрать свечки в кучу.

— Это... — заикаясь, сказал он. — Это для юбилея.

Катя смотрела на свечи.

— Для юбилея, — повторил Пал Палыч. — Для юбилея.

Он запихивал свечи обратно, одну не заметил, она осталась лежать у ног Кати.

— Пал Палыч, — сказала Катя.

— Для юбилея! — почти крикнул он. — Всё для юбилея!

И убежал, будто за ним гнались и грозили отобрать ящик.

Катя стояла и смотрела на свечу у ног. Наклонилась и, подняв свечу, хотела отдать Пал Палычу, и даже уже вытянула вперёд руку, но его уже и след простыл.