Под вечер второго числа, по его словам, их полк прижали к самой реке. Мосты за спиной горели, и переходили вброд, по грудь в воде, под картечью. На середине брода пуля пробила Дубасову руку, он оступился и ушёл под воду с головой. Сергей нырнул за ним и вытащил его за ворот. На другом берегу Дубасова шатало, идти он не мог, и Сергей всю ночь нёс его на закорках вслед за полком, а под утро уложил на подводу и лёг рядом сам.

— А потом он заговариваться начал, — говорил Дубасов. — Всё твердил, что надобно искать госпиталь, где меньше всего кричат. Там, говорит, наш лекарь Салтыков. Я думал, бредит. Где ж тут тихо, кругом стон стоит. После он замолчал, и растолкать его я уже не мог.

— Как же вы меня нашли?

— На мосту услыхал, как ваш человек гонит обозных и кричит, что так велел лекарь Салтыков. Тут я вас и кинулся искать.

Про госпиталь, где меньше всего кричат, я сказал ему сам, прошлой осенью, за шахматами у барона, когда собирался к Виллие. Сергей тогда хмыкнул и пообещал запомнить. Твердил он это потом даже в бреду.

Я поглядел на мост. У въезда, где Юлиус с рябым фельдшером разбирали подводы, раненые уже лежали рядами, перевязанные и напоенные, и стонали вполголоса. Дальше, на самом мосту, куда мы ещё не добрались, кричали.

Пуля прошла Дубасову насквозь, через мякоть предплечья, и кости не задела. Пальцы он сжимал и разводил исправно, укол иглой чуял и мизинцем, и большим, а жила на запястье билась ровно. Рану я промыл известковой водой, наложил пакет и подвесил руку на косынку. Прапорщик всё это вытерпел молча и только раз скрипнул зубами.

Поить Сергея дальше я поручил ему же. По глотку всякий раз, как тот откроет глаза, а ежели станет рвать, повернуть на бок. Сам я ушёл к подводам, где меня ждали уже человек сорок.

К полуночи, когда я вернулся, Сергей сидел на подводе, закутанный в мою шинель, а Дубасов спал, привалившись к колесу. Я отдал Сергею письмо барона. Читал он долго, у костра, шевеля разбитыми губами, потом поднял на меня глаза.

— Отец пишет, ты к Насте посватался.

— Сватался. Пётр Кузьмич согласен, коли отец мой благословит.

— Так ты мне теперь зять, выходит? — Он слабо засмеялся и тут же закашлялся. — Ну, держись, Михайло. А венчаться когда?

— После Успенского поста. Пётр Кузьмич велел к осени дом отделать.

— Отпрошусь, — сказал Сергей. — Хоть с войны, а на свадьбу отпрошусь.

— Отец держится, — сказал я, предупреждая его вопрос. — Выслушал твоё письмо про кашу и сказал, что, стало быть, дело близко.

— Раскусил-таки батюшка, — хмыкнул Сергей.

Потом он попытался слезть с подводы, сказав, что ему надобно в роту, и ноги его не удержали. Я поймал его под мышки и уложил обратно.

— Рота твоя проживёт и так, — сказал я. — А ты лежишь и пьёшь, покуда я не позволю встать. Это я тебе как лекарь говорю. Как зять я бы тебя ещё и к подводе привязал.

За ночь на нашем берегу встали три лазарета. По государеву слову лазарет полагался всякой дивизии, какая была в огне, только людей у меня хватило на три, и подводы я делил между ними по дивизиям. Первым правил Никитин, вторым Юлиус, третьим рябой фельдшер, который разбирал раненых вернее иного лекаря. В каждом у входа стоял свой разбор, за ним перевязочная под навесом из жердей и рогож, а дальше котлы, ровно так, как я расписывал в дороге для Виллие.

Разбирали мы по-нашему, на три части. В первую голову брали тех, кто к вечеру умер бы, не дождавшись помощи, и кого эта помощь могла вытащить. Кто мог дотерпеть до завтра, тех клали в сторону и поили. А тем, кому помочь было уже нельзя, давали покой и питьё, а от боли опий. Меловой крест на рукаве значил первую очередь, черта значила ждать.

Утром в лазаретах объявились трое с кровавым поносом. Заразу они принесли с собой, и мне оставалось узнать, чем её тут разнесут.

Я пошёл вдоль берега и скоро это увидел. Солдаты, пришедшие с подводами, рыли ямы для нужды у самой воды, а ниже по течению, шагах в ста, другие солдаты черпали из той же реки воду котелками, пили и варили на ней кашу. За неделю в таком лагере кровавый понос выкосил бы больше людей, чем французская картечь.

Распорядился я быстро. Троих больных положить отдельно, с отдельной ямой, а кто за ними ходит, тому мыть руки известковой водой. Старые ямы засыпать и рыть новые подальше от берега, ниже лагеря по течению. Воду брать только выше, у самой рощи, и ставить там часового. Пить одну кипячёную, а ежели кипятить не на чем, сыпать в ведро крупицу белой соли, хлорной извести из моего бочонка, и давать постоять.

Тут меня и нашёл штаб-лекарь Гюбнер.

Был он сухой немец лет шестидесяти, ведал лекарской частью всего здешнего лагеря и при армии, как сам мне сообщил, служил сорок лет.

— Господин Салтыков, — сказал он, глядя на моего часового у рощи, — солдат из реки сроду пил. При Суворове пил, при Румянцеве пил. Вы мне весь лагерь на два котелка посадите.

— А вы мне его на кладбище положите, господин штаб-лекарь, — ответил я. — У меня с утра трое с кровавым поносом. Оставите ямы, где они были, и завтра будет десять, а к концу недели сотня.

— Понос в лагере бывает всегда. От сырости и от гнилого воздуха.

— От воды, — сказал я. — От той самой, что течёт мимо ваших ям прямо в солдатские котелки.

Гюбнер поджал губы, и мне стало ясно, что спорить он будет до темноты, а у меня столько времени не было. Тогда я подозвал гвардейцев, которые пришли из роты проведать Сергея и принесли ему запасной мундир. Их я тут же приставил носить воду от рощи.

— Скажите-ка господину штаб-лекарю, братцы, много ли у вас в роте маются животами?

— Никак нет, ваше благородие, — ответил усатый унтер. — У нас их благородие Бутурлин с зимы в каждое ведро соль сыплет, крупицу. Сперва ругались, что вода аптекой пахнет. А нынче соседи к нам ходят просить. У них-то через одного.

Мне вспомнилось, как осенью, за той же шахматной доской, Сергей морщился от аптечного вкуса и пророчил, что солдаты меня за него не полюбят. Готье тогда возразил, что полюбят к весне, когда сосчитают, кто дожил. Выходит, сосчитали.

Штаб-лекарь поглядел на унтера, потом на меня и поджал губы.

— Белая соль, — проговорил он наконец. — Покажите мне, сколько её на ведро.

Показал я ему тут же, у бочонка, и до заката у нижних ям встал уже его часовой.

К полудню раненые пошли через мост так густо, что Юлиус перестал записывать их по одному и стал записывать подводами, сколько людей на каждой. Пакеты таяли у меня на глазах, и к ночи из восьмисот оставалось сто двадцать.

В самую толчею мне принесли солдата с разбитой челюстью. Его уложили на спину, и он захлёбывался собственной кровью и бил руками по земле. Я перевернул его на бок, лицом вниз, пальцем выгреб ему изо рта сгустки и осколки зубов, и кровь пошла наружу. Солдат закашлялся и задышал.

— Глядите сюда все, — сказал я фельдшерам, собравшимся вокруг. — Кто лежит в беспамятстве и при нём никого нет, или у кого разбито лицо, того на спину не класть. Кровь и рвота зальют ему горло, и он захлебнётся у вас на глазах, покуда вы ищете лекаря. Только на бок. Всем ясно?

— Ясно, ваше благородие, — отозвался рябой фельдшер, и по его голосу я понял, что к ночи это будут знать во всех трёх лазаретах.

Поздно вечером, когда поток подвод наконец поредел, Юлиус подсел ко мне у костра. Руки он перед тем вымыл в известковой воде до локтей, как я его учил, и сидел молча, глядя в огонь.

— Помните, Михайло Алексеевич, в Дерпте я вас спросил, что делать, ежели раненых привезут разом две сотни, а лекарей при них двое?

— Помню.

— Вот и привезли. — Он усмехнулся одними губами. — Тысячу.

— И что ты делал?

— То, что вы мне тогда сказали. — Юлиус достал из-за пазухи книжечку, ту самую, дерптскую, и раскрыл её на заломленной странице. — Разбирал на три части. И работал в первую голову с теми, кто нынче умрёт сам, а с моей помощью выживет.

Страница, которую он мне показал, протёрлась на сгибе почти насквозь.