Берия налил себе «Боржоми» в стакан и пододвинул бутылку маршалу:

— Пейте, весьма полезно для желудка. Судебный процесс над Зиновьевым и Каменевым в августе тридцать шестого года стал последней точкой в борьбе с троцкистско-зиновьевской оппозицией: от этого удара она уже не оправилась. Но, как ни парадоксально, выпровоженная в дверь, она вернулась в окно. Товарищи Сталин, и Жданов, и Молотов на Пленуме настойчиво говорили о необходимости перестройки системы управления, подготовки выборов в парторганизациях, подчёркивая, что до сих пор там подлинных выборов не проводилось: партийная и бюрократическая верхушка в целом сама приглашала на свободные вакансии тех, кого считала нужным, и создавала под нужных ей людей не только должности, но и целые структуры.

Чем реальнее и ближе становилась перспектива того, что страна станет жить по новой Конституции, тем громче первые секретари кричали о существовании широких заговоров троцкистов и зиновьевцев на их территориях, которые, дескать, могут сорвать выборы в Верховный Совет. Единственный способ предотвратить такую угрозу — развернуть репрессии против них. В июне тридцать седьмого года Пленум уже заканчивался, когда от первого секретаря Новосибирского обкома партии Эйхе в Политбюро поступила записка, в которой он обращался к Политбюро с просьбой временно наделить его чрезвычайными полномочиями на подведомственной территории. В Новосибирской области, писал он, вскрыта мощная, огромная по численности, антисоветская контрреволюционная организация, которую органам НКВД не удается ликвидировать до конца. Необходимо создать «тройку» в следующем составе: первый секретарь обкома партии, областной прокурор и начальник областного управления НКВД, с правом принимать оперативные решения о высылке антисоветских элементов и вынесении смертных приговоров наиболее опасным из числа этих лиц. То есть фактически военно-полевой суд: без защитников, без свидетелей, с правом немедленного исполнения приговоров. Мотивировалась просьба Эйхе тем, что при наличии столь мощной контрреволюционной организации выборы в Верховный Совет могли принести нежелательный политический результат.

Я пытался понять почему товарищ Сталин и его группа, которые на предыдущих Пленумах ЦК уже не раз отбивали требования партаппарата ввести репрессии, на этот раз молчаливо приняли позицию большинства? И сам Хозяин мне пояснил: если бы его группа пошла наперекор большинству, она была бы немедленно отстранена от власти. Достаточно было тому же Эйхе, если бы он не получил положительной резолюции на своё обращение в Политбюро, или Хрущёву, или Постышеву, любому другому подняться на трибуну и процитировать Ленина, что он говорил о Лиге Наций или о советской демократии, достаточно было взять в руки программу Коминтерна, утверждённую в октябре двадцать восьмого года, куда записали как образец ту систему управления, которая была зафиксирована в нашей Конституции двадцать четвертого года и которую товарищ Сталин порвал в клочки при принятии новой Конституции, достаточно было всё это предъявить как обвинение в оппортунизме, ревизионизме, предательстве дела Октября, предательстве интересов партии, предательстве марксизма-ленинизма — и всё! Он был уверен, что и он, и Молотов, и Каганович, и Ворошилов до конца июня не дожили бы. Их бы в ту же минуту единодушно вывели из ЦК и исключили из партии, передав дело в НКВД, а тот же Ежов с величайшим удовольствием провёл бы молниеносное следствие по их делу. Так как товарищ Сталин не смог предотвратить репрессии тридцать седьмого года, то ему пришлось с ними согласиться. Оставшись в управлении уже в тридцать восьмом году он отомстил. Почти все участники Пленума июня тридцать седьмого, которые, сломив товарища Сталина, вдребезги разбили его «новый курс», выраженный в новой конституции, сами пошли под репрессии, на сей раз действительно сталинские.

Разъехавшись на свои места, самые шустрые партийные секретари уже к третьему июля прислали в Политбюро аналогичные запросы о создании внесудебных «троек». Причём сразу указали в них и намеченные масштабы репрессий. В течение июля такие шифротелеграммы пришли со всех территорий Советского Союза. Не воздержался никто! Это неопровержимо доказывает, что на Пленуме произошёл сговор. Уже десятого июля Политбюро рассмотрело и утвердило двенадцать заявок, которые пришли первыми. Московская, Куйбышевская, Сталинградская области, Дальневосточный край, Дагестан, Азербайджан, Таджикистан, Белоруссия; сложив цифры знаете сколько получилось? Только за один этот день было дано разрешение подвергнуть репрессиям сто тысяч человек. Сто тысяч!

Вот такие пироги, товарищ Жуков.

Хозяин кабинета сделал паузу в разговоре, попросив принести две чашки кофе, затем, когда ароматный напиток распробовал каждый, Берия уже более спокойным тоном задал вопрос:

— А вы в курсе, что после смерти товарища Сталина у него не нашлось ни картин, ни антиквариата, ни одной золотой монеты? Вот Опись его личных вещей:

1. Блокнот для записей, в обложке из кожи серого цвета;

2. Записная книжка, кожаная, красного цвета;

3. Личные записи, пометки, составленные на отдельных листках и отрывных листках. Пронумеровано всего 67 листов (шестьдесят семь);

4. Общая тетрадь с записями, обложка красного цвета;

5. Трубки курительные — 5 шт. К ним: 4 коробки и спец. приспособления, табак. В кабинете товарища Сталина: книги, настольные принадлежности, сувениры не включены в список.

Спальня и гардероб:

6. Китель белого цвета — 2 шт. (На обоих прикреплена звезда Героя Социалистического Труда).

7. Китель серый, п / дневной — 2 шт.;

8. Китель тёмно-зелёного цвета — 2 шт.;

9. Брюки — 10;

10.Нижнее бельё сложено в коробку под № 2.

В коробку под № 3 уложены: 6 кителей, 10 брюк, 4 шинели, 4 фуражки. В коробку под № 1 сложены блокноты, записные книжки, личные записи. Ванно-душевые принадлежности уложены в коробку № 4. Другое имущество, принадлежащее товарищу Сталину, в опись не включалось.

Я вам расскажу одну историю. По даче товарищ Сталин ходил как правило в своих любимых чесанках, в которые переобувался, как только приезжал. В последнее время предпочитал ходить только в них — с возрастом стали беспокоить ноги, от длительного сидения за столом затекали, приходилось делать перерывы, прохаживаться. Перед выходом на улицу Сталин переобувался в валенки, которых у него было целых три пары, подшитых дополнительно толстым войлоком. Необходимость обувать что-то другое товарища Сталина приводила в дурное расположение духа — любая обувь, кроме валенок и чесанок казалась неудобной и раздражала. На этот случай у него была приготовлена пара растоптанных туфель, еще довоенных. Посовещались, решили проявить инициативу, заказать новые туфли, сделать подарок, незаметно заменить старые на новые. Оплатить договорились вскладчину. Когда туфли были готовы, уборщица Матрена Бутусова ночью поставила их возле дивана, а старые убрала. На следующий день товарищ Сталин собирался на встречу. Пошел одеваться, стучал шкафами, потом позвал начальника хозяйственной части Ближней дачи в Кунцеве Орлова, спокойно спросил:

- Ботинки мои где.

Орлова вопрос врасплох не застал, да и тон Сталина был мирный, похоже не рассердился. Это придало уверенности и Орлов со всей искренностью, на какую был способен, рассказал — как было дело.

-«Товарищ Сталин, ведь вы — Генеральный секретарь нашей партии, Генералиссимус, глава государства, постоянно находитесь в общественных местах, принимаете иностранных гостей, послов!»

Сталин выслушал, не перебивал и снова мягко произнес:

- За заботу спасибо. А старые ботинки все же верните.

Вернули. А вы, обиделись на Хозяина за его отношение к вашим вагонам с антиквариатом. А на меня и тем более грех обижаться — я лишь честно служил нашему вождю. Вот поставьте себя на мое место — разве вы бы не предприняли все, что касается выполнения ваших служебных обязанностей, а постарались развалить дело?