— Понимаю. Пусть привезёт. Тогда мы будем считать не по его просьбе, а по его смете. Это разные вещи, Лаврентий Павлович.

Берия хмыкнул.

— Хорошо. Тогда о главном. Вы затеяли реформу, которой я не понимаю.

— Слушаю.

— Свободный въезд и выезд. — Он подался вперёд. — Я как министр внутренних дел обязан спросить: вы понимаете, что вместе с туристами в страну поступят не только деньги, но и люди, которые будут снимать фотоаппаратами то, что они увидят, и писать про то, чего у нас пока нет?

— Понимаю. Это и есть часть плана.

Я сел напротив и впервые за разговор заговорил не как глава государства, а как человек, который двадцать лет своей прошлой жизни провёл в войсках и знает, как работает снабжение.

— Лаврентий Павлович, у нас есть государственная промышленность, которая делает то, что ей сказали. Есть колхозы, которые делают то, что им спустили. Есть артели, которые делают то, что нужно людям, — и живут лучше всех, потому что никому не докладывают о плане. Знаете, что самое страшное? Когда появятся пустые полки в магазине. — я положил ладонь на стол. — Когда полка пуста, никакие указы о свободе ничего не дадут. Свобода без товара — это очередь у двери и слухи о том, что внутри.

— Честно говоря я сомневаюсь, что разрешение индивидуального предпринимательства как в той же Югославии окажет большое влияние на нашу экономику.

— Я хочу разрешить то, что и так существует. У нас в каждой области есть портной, который шьёт на дому, сапожник, который чинит обувь, и женщина, которая печёт пироги на продажу у вокзала. Они есть. Они работают в тени и платят не государству, а постовому милиционеру. Я предпочитаю, чтобы они работали открыто и платили в казну. — я помолчал. — Не всё. Я не собираюсь отдавать в частные руки заводы и железные дороги. Я говорю о трёх вещах. Первое — артели. Не душить, а расширять. У них есть опыт, у них есть мастера, у них есть то, чего нет у министерств, — скорость. Второе — услуги: ремонт, пошив, парикмахерская, столовая, гостиница в маленьком городе. Третье — ферма. Не колхоз — а личное хозяйство, которое может частично накормить рынок.

— А если частник не захочет соблюдать цены?

— Если цены окажутся слишком высокими, никто не будет у этого идиота брать. Да, частично мы введем рыночные отношения. Но это подхлестнет дармоедов, которые привыкли не напрягаться, зная, что продукцию их предприятий все равно выкупит государство. Теперь государство оставит под контролем только предприятия тяжелой промышленности. Одежду и обувь мы постепенно полностью передадим производить артелям.

— А если частник захочет больше, чем мы готовы дать?

— Пусть захочет. Пока он платит налог и не лезет в политику, он полезен. Как только он начнёт играть в политику, у вас, Лаврентий Павлович, и у Эйтингона есть рычаги воздействия. Но я прошу вас не путать одно с другим. Если МВД начнёт хватать портных за то, что они зарабатывают больше инженера, — я не построю ни одного города в степи.

— Хорошо. Допустим, товар будет, — Берия вернулся к столу, но не сел. — А с иностранцами что? Зачем вам это?

— Затем, что без иностранцев у нас не будет валюты.

— У нас есть золото и есть лес. И нефть.

— Есть. И всё это мы продаём по ценам, которые нам назначают. А турист платит сам, добровольно, за то, чтобы на нас посмотреть. — я поднял палец. — И второе, Лаврентий Павлович, важнее. Турист — это человек, который вернётся домой и расскажет, что видел. Пока о нас рассказывают другие, у нас нет никакого способа ответить. Пока к нам нельзя приехать, любая ложь о нас держится сама, потому что её нечем проверить.

— А если он увидит то, чего мы не хотим показывать?

— Пусть видит. У нас в сорок первом немцы видели всё, добравшись до Волги, и всё равно не выиграли. — я усмехнулся. — Если человек увидит нашу бедную деревню и уедет с мыслью, что мы бедные, — это неприятно, но это ещё не приговор. Гораздо хуже, если он уедет с мыслью, что ему не показали ничего, и значит, там есть что скрывать. Первое лечится работой. Второе — только новой стеной.

Берия долго молчал, потом сел и сказал уже другим голосом:

— Я вам скажу, чего я боюсь. Не туристов. Я боюсь, что через пять лет у нас будет свой класс людей, которые будут жить с этих туристов, знать три языка и понимать, что за границей платят больше. И вот эти люди будут опасны — не потому, что изменники, а потому, что будут сравнивать.

— Будут, — сказал я. — А ещё через пять лет они будут работать в наших аэропортах, гостиницах, ресторанах, и от них будет зависеть, какое впечатление останется у иностранца. Знаете что, Лаврентий Павлович? Человека, который сравнивает, можно купить не деньгами. Ему можно дать дело. Не запретить, а поставить во главе. Это дешевле и надёжнее.

— Вы в это верите?

— Я верю в арифметику. У нас сто восемьдесят миллионов человек. Из них, если всё пойдёт как надо, сравнивать будут тысяч двадцать. Даже если половина окажется недовольна, у нас останутся сто восемьдесят миллионов. А если мы будем держать ворота закрытыми, у нас останутся те же сто восемьдесят миллионов — только беднее и злее.

— И всё же, я хочу видеть картину развития экономики целиком, — Берия положил обе руки на стол. — Как вы это видите через пять лет? Без лозунгов.

Я подумал и ответил:

— Государство остаётся собственником земли, недр, крупной промышленности, транспорта, связи, банков и внешней торговли. Это не обсуждается. Артель — она и есть артель, она не заменит завод и не станет ему мешать. Частник в услугах работает на патенте: купил разрешение, платит налог с оборота, не нанимает больше оговорённого числа людей. Не купил — работает на дому у заказчика, это дело милиции, а не госбезопасности. Фермер — отдельный разговор. Я говорю не о замене колхозов, а о том, чтобы у человека, который двенадцать лет растил скот, была бы возможность растить его и дальше, не отдавая половину по символической цене заготовки. Может, он будет поставлять мясо на рынок и тратить деньги в магазине, где есть товар. Тогда и у колхоза появится стимул. Не потому, что он добрый, а потому что рядом появится альтернатива и конкурент. Государство так же будет оказывать помощь колхозам, но ни в коей мере не поощрять лень и наплевательское отношение среди колхозников. Я уверен, что придется сократить число колхозов именно потому, что колхозы изначально были созданы с ошибками. Возможно придется вместо колхозов вводить государственные хозяйства, так как лентяи в совхозах не задержатся, их выгонят.

— Рынок, — сказал Берия. — Вы предлагаете рынок.

— Да, рынок, но он будет касаться только производства сельскохозяйственной продукции и сферы услуг. Скорее всего и строительство частных домов будет передано в артели.

Берия усмехнулся.

— А вы знаете, как это называется в книгах, которые у нас печатают?

— Знаю.

— И вам не страшно?

— Не страшно, — я сказал это без всякой позы. — Я не науку вам тут излагаю, Лаврентий Павлович. Я больше всего боюсь, чтобы наша страна развалится не от внешней угрозы, а от того, что у неё в магазинах не будет дешевого мяса, а на трибуне будет слишком много обещаний. У нас нет времени на двадцать лет спора. У нас есть лет пять, чтобы предотвратить опустение полок в магазинах. После этого можно спорить о чём угодно — хоть о терминах.

Берия долго смотрел на него и потом неожиданно сказал:

— Вы знаете, что я вам не верю?

— Знаю.

— Ни одному слову. Но у вас есть одно свойство, которого не было у Иосифа Виссарионовича: вы хотите, чтобы работало. Он хотел, чтобы боялись. Бояться у нас получалось. Работать — хуже. — Он встал. — Я вас уже не раз поддержал и буду оказывать поддержку впредь, мне интересно, к чему приведет ваша новая экономическая политика.

Ему сказали «заходите» настолько спокойно, что Пётр Миронович Машеров на секунду задержался у двери, проверяя, не ослышался ли. Он шёл сюда после двух недель неопределённости: комсомол реформировали, республиканские должности исчезли, обкомы и крайкомы автономных республик подчинили напрямую ЦК Партии — и его собственный аппарат в Минске разошёлся по другим зданиям, оставив ему кабинет с вынесенной мебелью и папку с личным делом, которое никто не требовал.