— По второму. Разница между сильными и слабыми объективна, и её нельзя убрать без общего фонда. Нужен централизованный механизм выравнивания — не командный, а распределяющий. Если мы этого не поставим, у нас через десять лет будет собственный класс директоров, которые живут лучше рабочих на своих же заводах, и тогда нам придётся объяснять людям, что это и есть социализм.

— По третьему, — Кардель помолчал, — ответить я могу так: мы не скажем ничего. Не потому, что не захотим, а потому, что любая фраза, которую мы произнесём вслух, будет означать одно: уровень жизни не будет подыматься линейно, и это придётся объяснять на фоне того, что в Москве говорят о нашем развале. Мы не сможем этого объяснить без того, чтобы признать, что у нас рядом огромная страна, живущая по-другому, и что её выбор не стал ни для кого простым. А такое признание стоит дороже, чем мы сейчас готовы заплатить.

Он закончил и добавил:

— И последнее. Он вам сказал это не как враг и не как друг. Он сказал, потому что ему самому нужно найти в своей стране аргумент против тех, кто хочет решить всё из Москвы. Мы для него — не союзник, товарищ Тито. Мы для него — пример, который он может показать своим. Только это надо понимать правильно: он показывает нам то, чего надо избежать.

Они просидели до двух часов ночи. Никаких решений не приняли — Тито этого и не хотел. Он хотел услышать, кто из них работает с реальностью, а кто с воздушными замками, и теперь услышал.

Ранкович отвечал по всем трём вопросам и во всех трёх был прав осторожно и неприятно. Джилас не ответил ни на один и не заметил этого. Кардель ответил не на вопросы, а на вопрос о вопросах, и от этого ответ был самым честным из всех.

Когда расходились, Джилас задержал Тито у двери.

— Ты перед никого из нас не поддержал, — сказал он без обиды. — Скажи честно: он на тебя давит?

— Нет, — ответил Тито. — Он на меня не давит. Он меня только спросил. И вот это хуже.

Он остался на террасе один. Зажёг свет и, стоя у окна, вслух повторил ту самую фразу, которую привёз из Москвы, — не как признание и не как приговор, а как напоминание себе, что теперь он не сможет о ней забыть:

— «Или вы это медленно перестраиваете сами, или вас самих сметет с доски истории экономика».

Он погасил свет и пошёл спать. Утром ему предстояло сказать Политбюро о создании комиссии по внутрихозяйственным отношениям — сухой бюрократической комиссии, назначение которой он собирался скрыть под словом «совершенствование». Он знал, что это половинчатость. И знал, что другого способа начать у него сейчас не было.

Помимо этого Югославия должна вернуть дипломатические отношения с Советским Союзом и стать членом СЭВ. Судоплатов как члену СЭВ обещал предоставить кредиты под те же проценты, под которые дает кредиты Запад. Но в случае получения не валюты, а советской продукцией в виде станков и инструментов, тракторов и сеялок и тому подобным, проценты будут снижены. Ради эксперимента попробовать создать пару государственных сельскохозяйственных предприятий. Одно по выращиванию пшеницы, кукурузы и люцерны с собственными мельницей и комбикормовым заводом. И конечно же свинофермами и молочными фермами с собственными молокозаводом и мясокомбинатом. Нанять крестьян как рабочих на заводах за зарплату.

И конечно же создать совместную с советскими госбезопасниками следственную бригаду. Отыскать организаторов взрыва крайне необходимо, если замешаны американцы, то среди членов Политбюро не останется тех, кто предлагает сотрудничать с Западом и будет проще добиться вхождения Югославии в Военный блок с просоветски настроенными странами.

Я сразу после избрания главой Народной Республики Советский Союз занял освободившийся после Маленкова кабинет в Кремле, который ранее принадлежал Сталину. Над рабочим столом, за которым работал до самой смерти вождь, я распорядился повесить его портрет в маршальской форме со всеми его наградами.

Не из пиетета — я хорошо понимал разницу между памятью о человеке и памятью о должности. Я велел повесить его потому, что каждый, кто входил в этот кабинет, поднимал глаза и на секунду сбивался с шага. И этой секунды хватало, чтобы разговор пошёл так, как нужно. Маленков, когда собирал вещи, оставил портрет в кладовке, и это тоже было отмечено Судоплатовым-Варенниковым в уме как мелкая, но говорящая деталь: человек, уходящий из такой комнаты, никогда не забывает портрет по забывчивости.

Кабинет я не переделывал. Стол тот же, тяжёлый, с зелёным сукном; телефонных аппаратов три, один — без диска, прямой; в углу — низкий диван, на котором, судя по продавленному краю, сидели много и подолгу. На столе — папка с тремя сводками. Верхняя — МИД: полномочный представитель Тито прибыл в Москву сегодня утром, в 7:20, рейсом через Будапешт, под фамилией инженера из Загреба; согласование обмена послами, кандидатуры, участки.

Только три дня назад прошла встреча с Тито и уже сегодня в Москву прилетел его полномочный представитель, который должен согласовать обмен послами между Советским Союзом и Югославией. Министр иностранных дел Шепилов уже получил распоряжение на предоставление кандидатур на пост советского посла в Белграде и его советников. Так же Шепилов в трехдневный срок должен подыскать участок для строительства комплекса зданий для югославского посольства. НРСС обязался построить здание для югославского посольства в Москве, используя свои ресурсы и организации. В комплекс должны были войти: резиденция посла, рабочие и вспомогательные помещения, а также не более 15 квартир для сотрудников, которым по долгу службы требовалось жильё на территории посольства. В свою очередь югославская сторона обязалась построить здание посольства СССР в Белграде. Наши проектировщики уже готовились к вылету в Белград для проведения изучения выделяемого югославами земельного участка.

Помимо этого, Тито дал согласие на создание совместной советско-югославской следственной комиссии по расследованию взрыва в Белграде. Я вызвал министра МГБ Эйтингона, перед которым я хочу поставить задачу по выделению сотрудников госбезопасности в эту комиссию, решив предложить включить в нее и Зою Воскресенскую-Рыбкину. Зоя приняла участие в расследовании гибели своего мужа в Праге в 1947 году и ее аналитические способности помогли сотрудникам госбезопасности раскрыть причины гибели нашего разведчика Бориса Рыбкина, с февраля 1947 года служившего в отделе «ДР» (Спецслужба) МГБ СССР, которым руководил тот Судоплатов, чье тело я, Валентин Варенников занял после своей смерти. Рыбкин часто бывал в Турции и других странах для восстановления связи с нелегальной агентурой на Ближнем Востоке и в Восточной Европе и осуществления оперативных мероприятий. Вот американские агенты, имевшие информаторов в госбезопасности Чехословакии, и получили приказ ликвидировать советского разведчика, создающего ЦРУ проблемы. Клички этих агентов теперь известны: Клэр и Гомес. Получены и описания этих американцев, по которым художником нарисованы портреты.

Я снял трубку внутреннего телефона и отдал команду своему помощнику:

— Эйтингона сразу как появится, пропустите ко мне. И Рыбкину-Воскресенскую — к десяти, отдельно, но чтобы она не знала, что это по одному делу.

Эйтингон вошёл ровно в девять. Высокий, сухощавый, с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, чья профессия — узнавать чужие секреты первым.

— Садись, Наум. Чаю?

— Спасибо, нет.

— Тогда к делу. — я открыл третью папку. — Югославы дали согласие на совместную следственную комиссию. Официально — по взрыву в Белграде. Неофициально — по всей цепочке, которая к нему привела.

Эйтингон кивнул.

— Я ждал этого.

— Знаю. Я хочу, чтобы ты понял, почему мне нужны ваши люди, а не следователи прокуратуры. Прокуратура может красиво составлять протоколы. Но данные для протокола смогут нарыть именно твои люди.

— Что именно вы хотите, товарищ Председатель?