Я встал и подошёл к окну — привычка, доставшаяся от прежнего хозяина тела и не раз выручавшая, когда нужно сосредоточиться.

— Я хочу точно знать, кто в Белграде организовывал взрыв и на чьи деньги. И я не верю, что в этом замешаны чехословацкие товарищи, потому что если это они — то это и наша ответственность, и тогда нам придётся объяснять это Тито, а как он объяснит это всему миру, неизвестно.

— Насколько я знаю, в Праге отметились именно американцы, — Эйтингон говорил без интонации, — И в Белграде скорее всего их исполнители, которым оказали поддержку югославы. Деньги поступили из-за океана. Но доказать это пока не можем.

— Знаем на уровне сведений. Мне нужно доказательство, которое можно положить на стол в Белграде. — я обернулся. — И я думаю о человеке, который уже один раз доказал, что умеет находить иголку в чужом стоге. Полковник Воскресенская-Рыбкина.

Эйтингон поднял глаза от собственных рук.

— Все верно, но после расследования в Праге, Зоя горит местью.

Наступила пауза, и в этой паузе Эйтингон впервые с начала разговора позволил себе не согласиться.

— Павел Анатольевич, я обязан сказать то, что думаю. Не о её способностях — способности у неё незаурядные, я это знаю ещё по довоенным делам. О другом. Вы хотите дать дело о взрыве человеку, у которого шесть лет назад убили мужа. Это может помешать расследованию. Она будет искать не исполнителей Тито, а тех, кто убил её мужа в сорок седьмом. И если в какой-то момент окажется, что эти дела не связаны, вы получите сотрудницу комиссию, которая работает не на вас и не на югославов, а на удовлетворение личной мести.

Я выслушал до конца, не перебивая. Потом сел на прежнее место.

— Хорошо. Скажи мне, Наум Исаакович, ты в сорок седьмом доклад о гибели Рыбкина читал?

— Читал.

— Что там было?

Эйтингон помолчал ровно столько, сколько нужно было, чтобы не сказать лишнего.

— Автокатастрофа. Трасса под Прагой, ночь, мокрое шоссе. Машина в кювете. Водитель — местный словак, из органов госбезопасности Чехословакии. Ничего, что позволяло бы открыть следствие по другой линии.

— А что было не так?

— У водителя полковника Рыбкина, — Эйтингон говорил очень ровно, — была репутация человека, который умел профессионально ездить по мокрым дорогам.

Варенников чуть усмехнулся.

— Я понимаю, что вы не отвечаете за сорок седьмой. Тогда подсуетились наши союзники, решившие не выносить сор из избы — Он открыл папку и выложил на стол три листа. — Тогда слушай. Наши получили это от одного человека в Стамбуле, через которого шла старая линия. Клички: Клэр и Гомес. Американцы. Не резиденты службы под прикрытием — люди, которые работали с чехословацкими силовыми структурами как «свои». Через информаторов в госбезопасности Чехословакии они получили сведения о том, что в Прагу прибыл советский сотрудник, восстанавливающий связи с нелегальной сетью в Турции и Восточной Европе. И они получили приказ на устранение помехи. Не могут они принимать самостоятельно решение. И в итоге полковник Рыбкин погиб.

Эйтингон разложил листы на столе.

— Вот описания. Их рисовал художник в Стамбуле со слов одного источника, который видел обоих в сорок восьмом. Мы ему не более чем наполовину верим. Но это уже не разговор в воздухе — этих агентов можно начать искать.

Я посмотрел на листы:

— Наум Исаакович, ты что, не рад?

— Я радуюсь редко, Павел Анатольевич, — ответил Эйтингон, — и всегда не вовремя. Скажу иначе. Если это правда, то в комиссии будет работать не следователь, а вдова. И мы не сможем ее контролировать.

— Я собираюсь её отправить и посмотреть, как она подтвердит свой профессионализм. Ты забываешь, Наум, что мне нужна не просто правда о сорок седьмом и не виновные по взрыву. Мне нужно, чтобы Тито получил выводы этой комиссии в Белграде и мог на них опереться. Человек, который ищет убийцу мужа, будет искать до конца. Профессионал, а Зоя — профессионал, найдёт факты уже к ноябрю.

— Мне помимо Воскресенской-Рыбкиной нужны еще три сотрудника, такие чтобы они умели работать с югославскими материалами и не боялись испачкаться в грязи. И ещё одно. Она должна узнать от вас, а не от меня. У неё не должно быть ощущения, что её используют.

Я посмотрел на портрет над столом.

— Используют всех, Наум Исаакович. Разница только в том, говорят об этом вслух или нет. Но в данном случае мы просто даем возможность Зое отомстить.

— Что-то ещё? — спросил Эйтингон, когда вопрос был решён.

— Начальник комиссии с нашей стороны. Я не хочу ставить во главе расследования прокурора. Прокурор — это должность, которая ищет обвиняемого. Мне нужен человек, который умеет слушать чужие показания, выявляя правду и ложь.

— Есть один полковник в контрразведке. Работал в Югославии до сорок седьмого, знает местных. Осторожен, но не трус. Фамилия вам ни о чём не скажет, он всё время в тени, — Эйтингон помолчал, — но я его знаю двенадцать лет.

— Годится. И ещё. Мне нужно, чтобы вы понимали одно: наши югославские товарищи заинтересованы в том, чтобы взрыв был раскрыт. Информаторы американцев в госбезопасности Югославии так же должны быть выявлены. Уверен, что и в югославских силовых структурах есть американская агентура. Начинай готовить адекватный ответ нашему противнику. Они погубили у нас лучшего специалиста, значит они должны потерять минимум троих. И первым пусть будет сам Даллес и сотрудники советского отдела. О Гомесе и Клэр я и не упоминаю — их должны показательно судить в Белграде и приговорить к высшей мере. За сам взрыв американцы так же должны ответить. Пусть взорвется их сенатор или конгрессмен, а следы должны привести к японцам. Как месть за уничтожение их Хиросимы и Нагасаки. Хорошо бы бомбу заложить в здании Конгресса.

Эйтингон кивнул:

— План операции под названием «Возмездие» представлю через пару недель.

Зоя пришла в 9.55, на пять минут раньше. Невысокая, в строгом тёмном костюме, с папкой, которую держала так, как держат не документы, а оружие.

— Товарищ Председатель Верховного Совета, — она остановилась у стола.

— Садитесь, Зоя Ивановна.

Я не сказал ни слова о том, что ценю её. Я просто пододвинул ей через стол два листа с портретами.

— Это Клэр и Гомес. Американские агенты, работавшие через чехословацкие органы. Их описания получены в августе. Взрыв в Белграде — скорее всего тоже их вина. Теперь они гадят в Белграде. Есть возможность взять их, доказав их вину в теракте. Есть согласие Тито на совместную советско-югославскую комиссию.

Она смотрела на лица долго, дольше, чем нужно, чтобы запомнить. Потом подняла глаза, и я увидел совсем не то, что предсказывал Эйтингон: не радость и не мучение, а собранность.

— Я знаю, что, что товарищ Эйтингон не намерен был поначалу доверить мне расследование в Праге, — сказала она спокойно. — Говорили, что есть подозрение, что я сорвусь и наделаю глупостей. Он не будет возражать в этот раз?

— Кто говорил?

— Разное. Люди говорят.

— Люди говорят много, — я выдержал паузу. — Я включаю вас в комиссию. Вы возглавите аналитическую часть. Двое сотрудников мз Девятого отдела в вашем подчинении, третий — полковник МГБ, он будет на связи с Москвой. Поедете вместе с полковником, он вместе с оперативниками будет рыться в куче дерьма, вы разбирать, отыскивая жемчужины истины. Югославы дадут нам имеющуюся у них информацию, но не всю. Часть надо будет добывать самим.

Она не спросила «почему я».

— Вам в комиссии скажут, что вы едете из-за мести, — продолжил я. — Так и есть. Но я не считаю вас человеком, которого месть ослепит.

Зоя впервые посмотрела на портрет за моей спиной. Потом снова на меня.

— Товарищ Председатель, — сказала она, — я не понимаю причин вашего доверия.

Я выдержал взгляд.

— Потому что человек, который боится верить своим преданным сотрудникам, потом всю жизнь платит за то, что допустил недоверие. — Я закрыл папку. — Сроки — не мои. Комиссия собирается до конца месяца. Югославы ждут. Вы понимаете, что после первого же этапа следствия всё это станет общим достоянием и переиграть будет нельзя?