— Пока?

— Пока мы не решим, в какой момент эти связи станут структурой. — Даллес снова сел. — И третье, самое важное. Молчание.

Де Сильва поднял брови.

— Молчание?

— По Белграду. — Даллес придвинул к себе пепельницу. — Ни слова. Ни намёка. Ни в прессе, ни в листовках, ни в разговорах с югославами. Пусть эта история остывает внутри советской системы, где её будут жевать годами. Мы уже своё сказали, теперь пусть они сами себя едят. Судоплатов обвинит нас — у него нет доказательств. А потом пойдёт проверять своё окружение, потому что любой на его месте так поступит. И вот здесь, Пэр, начинается самое интересное.

— Что именно?

— Каждый, кого он заподозрит, заподозрит его в ответ, — проговорил Даллес негромко. — Он был начальником разведки и диверсантом двадцать лет. Начальники его ведомства не забывают того, что умеют. Через год он перестанет верить своим. Через два — свои перестанут верить ему. И тогда его можно будет брать голыми руками, потому что он будет один.

Де Сильва отложил карандаш.

— Аллен, вы понимаете, что это уже не операция, а стратегия на годы вперёд?

— Я понимаю. — Даллес поднялся и подошёл к окну. За стеклом лежал сентябрьский, ещё тёплый Вашингтон, и по дорожке кто-то вёз тележку с бумагами. — Я всю жизнь работал так, чтобы противник оставался убеждён в нашей доброй воле. Пока он в этом убеждён, он вводит свободы, тратит силы на внутренние споры, отдаёт нам инициативу. Нам не нужно его убивать. Нам нужно, чтобы он остался жив и не справился.

Он обернулся.

— Одно условие, Пэр. Если где-то в этой цепочке всплывёт русский след от нас — прекращаем немедленно. Секретный стратегический план, направленный на распад Советского Союза — да. Второй Белград — нет. Мне не нужен мученик и мне не нужна война.

— Я понял, — сказал де Сильва. — Одна просьба.

— Говорите.

— Дайте мне один канал, которого я не буду знать. Один. — Он смотрел в глаза Даллесу. — Так, чтобы если он раскроется, я мог честно клясться, что ничего не знал.

Даллес улыбнулся — впервые за разговор.

— Вот поэтому я и держу вас одиннадцать лет, Пэр. Хорошо. Один будет. — Он вернулся к столу и собрал фотографии. — Через три дня вы получите список. Мюнхенские издания, швейцарское финансирование, и тот человек в Ленинграде, на которого мы поставим.

— На ленинградского?

— На ленинградского, — повторил Даллес. — Там уже был Каганович. Была своя память. Были свои счёты. Ленинград — это то место, где любая ложь падает на готовую почву. Не зря русские считают этот город городом интеллигентов. Русские интеллигенты как говорил их вождь Ульянов-Ленин — говно! Они готовы верить всему западному, а критиковать свое родное, даже если их правительство право, а наше — нет.

Он погасил лампу на столе и потёр переносицу.

— Идите, Пэр. И запомните одну вещь: Судоплатов нам не враг. Врагов убивают. Он — инструмент, которым мы работаем. Сейчас он строит свою страну. Мы будем строить её вместе с ним — только так, чтобы в итоге эта огромная ядерная держава распалась. К сожалению лишение республик права на выход из состава Советского Союза усложнило нам задачу. Что же, значит развал будет проходить без законных оснований, нам нужно поднять прибалтов, горцев и азиатов. Те с оружием в руках вырвут себе свободу и, отдалившись от социальных благ Советского Союза, угадят в наши капиталистические сети, став рабами банков и кучки нуворишей, с которой мы и будем вести свои дела.

1 сентября 1953 года.

Тито решился посетить Москву инкогнито, опасаясь утечки информации о своей поездке в СМИ. Предупреждение Председателя Верховного Совета Советского Союза Павла Судоплатова оказалось своевременным и потому теракт в Белграде не стал причиной окончательного разрыва отношений.

На аэродроме югославского лидера встречал новый министр иностранных дел Шепилов, который сразу после своего назначения имел разговор с Судоплатовым, попросившим задвинуть заведующего четвёртым Европейским отделом МИД СССР куда-нибудь подальше на незначительную должность (Шепилов не знал подоплеки этой просьбы, но не посмел отказать и Юрий Владимирович Андропов, переведенный в МИД в мае этого года из аппарата ЦК, отправился на незначительную должность в аппарат советского посольства в Северной Корее).

Самолёт сел в 06:40. Шепилов, простояв на сильном ветру на бетонке, продрог на утреннем ветру до костей. Он поднял воротник лёгкого плаща, отказался от предложенного адъютантом стакана чая и смотрел, как выкатывается к дальней рулёжке обычный, ничем не примечательный Ил-14 без опознавательных знаков — только узкая красная полоса по фюзеляжу и на киле регистрационный номер авиакомпании.

Никакого оркестра. Никакого почётного караула. Никакой прессы.

Это была первая инструкция, которую Шепилов получил лично, в кабинете на Старой площади, от человека, занявшего дом номер четыре, и запомнил дословно: «Вы его встретите один. Разговор начнёте сами. Говорить будете о протоколе, о погоде, о чём угодно — о деле не скажете ни слова. Вы понимаете, Дмитрий Трофимович, что вам не поручено его убеждать. Вам поручено довезти его до места и не испортить ничего».

Тогда, слушая этот ровный, чуть глуховатый голос, Шепилов кивнул. И только потом, ночью, лёжа без сна, понял: его в этой поездке использовали как буфер. От Судоплатова исходила не угроза — исходило спокойствие, и оно пугало сильнее любой угрозы.

Трап закрепили. Тито вышел первым, в сером штатском костюме, без маршальских звёзд, руки в карманах. За ним — двое, и Шепилов по лицам понял: не дипломаты.

— Господин Президент, — Шепилов шагнул вперёд, не протягивая руки, потому что руку первым здесь тянуть не полагалось. — Министр иностранных дел Советского Союза Шепилов Дмитрий Тимофеевич. Добро пожаловать. О вашем прилете в курсе всего несколько человек, как вы понимаете.

Тито посмотрел на него долго, изучающе, будто оценивая стоимость, и — усмехнулся краем рта:

— Я благодарен вашему правительству за честное выполнение моей просьбы оставить в тайне мой визит. Честно говоря, даже в Белграде немногие знают о моем отсутствии в стране.

Шепилов не ответил. Он открыл дверцу «ЗИС-110», и это было единственно возможным ответом.

Дорогу от аэродрома до бывшей Ближней дачи они проехали молча. Тито смотрел в окно — на пустые мокрые поля, на редкие фигуры в ватниках, натягивающих на крыши своих домов куски рубероида, на деревенского мальчишку, замершего у колодца с ведром в руке. Ничего примечательного. Ничего, что стоило бы запоминать. И всё же он запоминал — Шепилов видел, как двигаются его глаза.

— Раньше здесь ездили иначе, — сказал Тито не оглядываясь. — В тридцать девятом я ехал через это шоссе в Кремль и думал, что меня везут на расстрел. Мне было тридцать три, я держал руку на кобуре.

— Теперь в Кремле другие люди, — сказал Шепилов осторожно.

— У вас всегда другие люди, — Тито повернул голову. — Вопрос только в том, кому из них вы успели дать обещание.

Больше они не разговаривали до самых ворот.

09:15

Дача стояла среди сосен, выкрашенная в тот же зелёный, что и прежде, — и Тито, выйдя из машины, остановился на секунду дольше, чем требовал протокол. Он знал это место. Знал по чужим описаниям, по рассказам людей, которые здесь пили и здесь же исчезали. Ковёр на лестнице был новый, но дом пах всё тем же — воском, табаком и чем-то чуть кислым, что бывает в старых казённых домах и не выветривается десятилетиями.

Внутри не было никого, кроме двух охранников на входе и старухи в белом фартуке, разливавшей чай в столовой.

— Устраивайтесь, — сказал Шепилов. — Вас никто не потревожит. В кабинете на первом этаже есть телефон, но я бы просил им не пользоваться. Радиоприемник установлен в вашей спальне.

— А газеты?

— Только наши, советские.

Тито обвёл столовую взглядом: тяжёлый стол, накрытый на четыре персоны, стулья с высокими спинками, стенные часы, остановившиеся, судя по стрелкам, давно. Он провёл пальцем по спинке одного из стульев.