— Какое?

— Предупредить Тито. Открыто. Сам.

Тито, слушая в Дединье доклад своего человека о «странном интересе» русской резидентуры к окружению и об американских намёках на «настоящую причину вашего визита», думал:

— Судоплатов зовёт меня. Значит, ему выгодно. А выгодно ему ровно то, что выгодно мне — или что он думает выгодным мне. Если бы он хотел меня убить, он позвал бы меня не в Москву, а куда-нибудь в Венгрию, и там бы я умер как партизан, без охраны и без свидетелей. Он этого не сделал. Значит, хочет говорить. Но если он попытается перетянуть моих людей в Белграде напрямую, без моего участия, то он либо играет в две руки, либо кем-то играют в его руки. И то, и другое — смертельно. А еще это его предупреждение о возможности громкого скандала в Белграде с возможными потерями среди моего окружения. Судоплатов уверен, что след будет тянуться к русским и все это — часть операции американцев. Ну что ж, подожду и потом приму решение.

Белград, за три дня до запланированной встречи в Москве.

Взрывчатка в припаркованном «Фиате», цель — не Тито, а четыре функционера его окружения, открыто агитировавшие за экономическое сближение с Москвой. Сработала раньше, чем следовало. Один человек в больнице, двое легко контужены. Третий не пришёл из-за неожиданного вызова к Тито.

Через сутки югославская служба безопасности нашла в номере гостиницы «Балканы» чемодан с двойным дном: инструкции на русском языке, пачка червонцев СССР (новые деньги планировалось ввести после нового года), советский паспорт.

Тито отменил свой визит. Белград объявил о попытке советского покушения на «дружественное югославское руководство».

Судоплатов читал телеграмму. Первый раз — молча. Второй — вслух.

— Мы наводили мосты, а получили взрыв, — проговорил он. — И самое страшное: мы за короткое время не сможем доказать, что мы этого не делали. Мы сами так работали всю жизнь. Мы научили их искусству, которое теперь направлено против нас.

— Ты собираешься опровергать? — спросил Эйтингон.

— Я собираюсь пригласить Тито вновь. Публично. Через всю печать.

— Он никогда не приедет.

— Он не приедет. Но весь мир увидит, кто позвал первым и кто взорвал подставу. — Судоплатов отложил телеграмму. — Наша единственная победа здесь — остаться собой: не начать искать виноватого там, где виноватого нет, и не стать тем, кем нас уже нарисовали.

— А если и следующий визит сорвут?

— Значит, и следующий. — Он пожал плечами. — Свобода в том и состоит, что враг имеет возможность нас очернить, а мы — не ответить тем же. Югославия так и останется отдаленной. Я знал это, когда звал. Просто мне хотелось проверить — вдруг я ошибаюсь. Я хочу выступить с опровержением причастности нашей страны к этому взрыву и запросить югославов создать совместную комиссию по расследованию терракта.

Кабинет Даллеса пах свежим табаком и типографской краской — секретариат только что принёс отпечатанный политический справочник по ситуации в Советском Союзе и с подробной информацией о всех значимых людях, отвечающих за внешнюю и внутреннюю политики за последний месяц, и в них лежало всё, что стоило знать о человеке, сидевшем теперь в Кремле под именем Председателя Верховного Совета НРСС.

Пэр де Сильва вошёл ровно в девять. Он уже знал, что разговор будет не о Белграде. О Белграде говорить было нечего: операция удалась так чисто, что даже им самим становилось не по себе.

— Садитесь, Пэр. — Даллес не поднял головы от раскрытой папки. — Прежде чем мы начнём, я хочу, чтобы вы ответили мне на один вопрос честно, а не так, как вы отвечаете Комитету начальников штабов.

— Слушаю.

— Как вы думаете, Судоплатов знает, что это были мы?

Де Сильва подумал прежде, чем ответить.

— Он не знает. Он догадывается. Это разные вещи. Если бы он знал, он бы предъявил — открыто, с трибуны, как он умеет. Он бы выложил на стол всё, что у него есть, и в нашей печати это стало бы первым вопросом для Госдепа. Он этого не сделал. Значит, у него нет доказательств.

— Верно. — Даллес наконец поднял глаза. — И вот это, Пэр, самое опасное в нём. Человек, который не может доказать, — опаснее того, кто может. Потому что он не бессилен. По сведениям агентуры в Белграде Тито получил запрос на создание совместной с русскими комиссии по расследованию покушения на окружение этого диктатора. Если Тито согласится и русские выйдут на след наших агентов, то вот тогда мы сядем в лужу.

Он вытащил из папки три фотографии и разложил их веером по столу. На каждой — мужчина в штатском, снятый издалека, у здания, похожего на московский обком.

— Кто это? — спросил де Сильва.

— Пока никто. Бывшие партийные чиновники, лишённые билетов и содержания. Один — из аппарата бывшего Московского комитета. Второй — из украинского. Третий — из ленинградского. — Даллес постучал пальцем по фотографиям. — Вы помните, что в Москве сделали в августе?

— Изъяли здания обкомов. Сняли содержание. Партия как аппарат — обнулена.

— Именно. — Даллес откинулся в кресле. — Судоплатов выпотрошил самую крепкую в мире бюрократическую машину и оставил её живой. Он отнял у неё деньги, дома, власть, но не отнял людей. А люди — это самое мстительное, что есть на свете. И у нас сейчас в руках невиданный случай: десятки тысяч профессиональных управленцев, знающих каждую щель в этой стране, оставшихся без кормушки и без цели.

— Вы хотите их купить?

— Я хочу их использовать, — поправил Даллес. — Покупают исполнителей. А здесь нужно нечто другое. Вложение.

Он встал и подошёл к карте на стене — той же, с булавками.

— Смотрите. Белград научил нас одному: прямое обвинение не работает. Точнее, работает с задержкой и с износом. Мы нарисовали Судоплатова убийцей — и половина мира пожала плечами, потому что мир ждал от русских именно этого. Мы не разрушили его репутацию. Мы её подтвердили. Худшее, что можно сделать с реформатором, — это объявить его тем, кем он и должен быть по учебнику. Его от этого только крепче примут за своего.

— Тогда что?

— Нужно, чтобы его собственная система задушила его, — сказал Даллес. — И для этого не надо лгать о нём. Надо говорить о нём правду — но только ту, которую он сам не решится произнести вслух.

Де Сильва нахмурился.

— Поясните.

— Пожалуйста. — Даллес вернулся к столу. — Факт: он ввёл свободы. Факт: он открыл границы. Факт: он вернул НЭП. Всё это он называет социализмом с человеческим лицом. А теперь скажите, Пэр, что скажет рядовой советский служащий, когда услышит от нас — не от газеты «Правда», а от «Голоса Америки», от листовки, от письма, — следующее: «Судоплатов разрешил торговать, но не передал вам заводы. Разрешил ездить, но не отдал вам землю. Разрешил валюту, но не отменил колхозы. Свобода без собственности — это долг без возврата».

Он замолчал и смотрел на де Сильву.

— Вы понимаете, что мы делаем?

— Мы вбиваем клин между ним и его собственной опорой.

— Мы переводим его из героя в полумеру, — сказал Даллес. — Героя нельзя убить — он возродится. А полумеру можно просто не заметить. Это дешевле, чище и не оставляет следов, потому что мы не сделаем ни одного шага, который можно назвать провокацией. Мы будем цитировать его собственные декреты.

Де Сильва вынул блокнот.

— Что конкретно вы хотите?

— Операция на три слоя, — Даллес начал загибать пальцы. — Первое: печать. Не «Голос Америки» и не Би-би-си. Что-то новое, эмигрантское, якобы внутреннее. Пусть выходит из Мюнхена, из Парижа, но выглядит так, будто это пишут изнутри. Текучие новости, бытовые истории, жалобы. И аккуратные сопоставления: у крестьян отняли хлеб, а в Женеве торгуют рокфором. Это не ложь. Это отбор правды. Самый крепкий яд.

— Второе?

— Люди. — Даллес указал на фотографии. — Тот, из московского аппарата, нам интересен не как агент. Как канал. У него остались связи в райкомах, которые уже без денег, но с памятью. Пусть через него уходят в Москву вещи, которые не нужно печатать: копии документов, списки сокращённых, письма недовольных. Не нам. Самим себе. Пока.