Самоуправление на предприятиях создавало перекосы на рынке труда: рабочие на успешных предприятиях с высокой зарплатой противились приему рабочей силы с неблагополучных производств. Это привело к разрывам в оплате труда для одних и тех же профессий в разных отраслях, не характерным даже для западных стран. Соотношение оплаты труда работников одной и той же квалификации составляло 1,5 к 1 для самой богатой и самой бедной отрасли в 1950-х и 2,3 после реформы 1965 года, при том что стандартное соотношение в рыночной экономике примерно 1,6 к 1. Разброс оплаты труда внутри сектора также был велик: в 30% отраслей он превышал 3 к 1, тогда как западным нормативом является 1,5 к 1.

Новые предприятия почти не открывались. Частник не мог этого делать по закону, а государство фокусировалось на развитии и поддержании того, что есть. Банкротства были теоретически возможны, но правительство поддерживало убыточные производства, оттягивая на них ресурсы. Считается, что в конце 1970-х примерно 20–30% предприятий были нерентабельны и на них было задействовано 10% трудовых ресурсов страны.

В Югославии всегда была инфляция, но при Тито ее держали под контролем. В 1950-е она составляла не более 3% в год, в 1960-е — около 10%, в 1970-е — чуть меньше 20%. Рост цен резко ускорился после смерти Иосипа Броз Тито в 1980 году — до 40% в год до 1983-го, а затем и вовсе стал неконтролируемым. В 1987 и 1988 годах инфляция достигла трехзначных цифр, а в 1989-м переросла в четырехзначную гиперинфляцию.

Хотя трансферы югославских гастарбайтеров росли очень быстро, их уже не хватало для затыкания дыры в платежном балансе. Начали занимать. С 1961 года стал увеличиваться внешний долг. Он рос почти с нулевой базы, но высоким средним темпом — около 18% в год на протяжении 30 лет. Сначала в долг давали охотно, в том числе и по политическим соображениям: Тито ловко лавировал между капстранами и Восточным блоком — западные лидеры полагали, что Югославию можно отколоть от соцлагеря.

Внутренняя политика Тито была попыткой создать уникальную модель социализма, но её противоречивость стала одной из причин последующего распада Югославии. Тито установил авторитарный режим, сочетавший элементы личной власти с сохранением видимости коллективных форм управления. Он жёстко пресекал любую оппозицию внутри партии, проводил чистки и отправлял оппонентов в ссылку. Относительно высокий уровень жизни по сравнению с другими странами социалистического лагеря, отсутствие острого товарного дефицита. Несмотря на лозунг единства, нерешённые противоречия между республиками (особенно между Словенией и Хорватией, с одной стороны, и Сербией с Черногорией — с другой) обострились после смерти Тито. Модель самоуправляемого социализма оказалась неустойчивой, что в сочетании с внешними шоками и ошибками в экономической политике привело к кризису. Концентрация власти в руках узкого круга лиц вокруг президента подрывала принципы коллективного руководства.

Как убедить Тито прислушаться к моим доводам и направить свою страну по оптимальному пути? В принципе можно предложить ему мирное сосуществование. А когда обновленный Советский Союз покажет всему миру преимущество скрещения рыночной экономики и плановой экономики, тогда и югославов я смогу убедить перейти на ту же модель. Главное сейчас — не дать развалиться этой стране, после чего Балканы полностью войдут в НАТО!

Начальник отдела, отвечающего за разведку в Советском Союзе, Пэр де Сильва вошёл в кабинет Даллеса, уже зная по лицу секретарши, что разговор будет не из коротких. Директор стоял у карты Европы с булавками — красными и синими, — и на Балканах булавок было подозрительно много.

— Тито летит в Москву, — сказал Даллес, не оборачиваясь. — Впервые после пяти лет разрыва отношений. И, что хуже — к человеку, который открыл границы, разрешил валюту и вернул НЭП. Вы понимаете, Пэр, что это значит для всей нашей балканской конструкции?

— Тито перестанет быть нам полезным, — ответил де Сильва. — И станет их союзником.

— Именно. — Даллес повернулся. — Югославия — это не страна. Это трещина в советском блоке, которую мы держим открытой более пяти лет. Если Тито сядет с Судоплатовым за один стол переговоров и выйдет оттуда с торговыми соглашениями, трещина зарастёт. И тогда московский экспериментатор получит то, чего не имел Сталин: живую, работающую модель «коммунизм без нас — тоже коммунизм, но всё равно наш».

Он подошёл к столу и раскрыл папку.

— Я хочу, чтобы трещина не зарастала. Любые средства хороши, если они не приведут к началу войны с русскими. Уже пару лет в закрытом городе Арзамас-Шестнадцать по данным нашей агентуры на заводе номер Пятьсот пятьдесят один идет серийное производство первой модели советской атомной бомбы под названием «изделие РДС-Один». Когда Советы еще были беззубы и не имели своей бомбы, мы могли выкручивать им руки и продавливать любые решения.

Де Сильва молчал, ожидая, что последует дальше.

— Покушение, — сказал Даллес ровно. — Не на Тито. Тито нам нужен живым — мёртвый Тито станет мучеником, а Югославию возглавят люди, которых мы не знаем. Покушение на его окружение. На тех, кто сегодня за сближение с Москвой. Погибнут или не погибнут — не важно. Важен след.

— Какой след?

— Русский. — Даллес сел. — Вы понимаете, что нам делать: деньги, записка, оружие, инструкции — всё на русском, всё в местах, которые белградская служба найдёт в течение суток. Пусть русский след ведёт прямо к Судоплатову лично. Чем грязнее — тем лучше. Задействуйте агентов Клэр и Гомеса, которые в Праге ликвидировали советского разведчика Рыбкина, прекрасно сымитировав убийство под дорожно-транспортное происшествие.

— Это очень опасная игра, Аллен. Если раскроется…

— Если раскроется — мы потеряем двух агентов, пусть даже они одни из лучших на Восточном направлении, — перебил Даллес. — Если не сыграем — потеряем Балканы. Выбирайте.

Эйтингон вошёл в кабинет Судоплатова без стука — помощник Павла Анатольевича заранее известил своего шефа, и по лицу друга Судоплатов сразу понял, что дело не в текучке.

— Ты читал это? — Павел Анатольевич поднял лист с калькой шифрованной телеграммы от белградской резидентуры. — Тито подтверждает визит. Через неделю. Он согласен говорить о торговле, о границе, о возвращении послов.

— Читал, — Эйтингон сел. — Ты понимаешь, что тебя берут за горло именно этим?

— В каком смысле?

— В прямом. — Он откинулся в кресле. — Всё, что ты успел сделать за три месяца — свободы, валюта, НЭП, открытие границ, — держится на одном: на обещании, что мир вокруг тебя можно перестать бояться. И первый твой шаг к миру — примирение с Тито. Если оно состоится, ты подтвердишь всей планете: оттепель не опечатка. Если сорвётся — всякий скажет, что оттепель была приманкой. В Белграде началось движение вокруг тех, кто готов пойти на сотрудничество с нами. Похоже, что это все — дело рук американцев. Они явно озабочены возможным примирением с Югославией и готовят очередную провокацию.

Судоплатов медленно положил телеграмму на стол.

— То есть противник должен ударить не по Тито, — проговорил он. — А по нашим переговорам. По мне.

— Не «должен», Павел. Точно будет бить. — Эйтингон вынул из папки лист с пометками. — Три сигнала за неделю: британский вице-консул в Белграде дважды отменял запланированные встречи. Американский военный атташе сменил маршрут поездки по Сербии. И кто-то в Белграде — по нашему каналу — интересовался списками тех, кто в окружении Тито открыто бьётся за сближение с Москвой.

Судоплатов поднялся и подошёл к карте.

— Значит, ЦРУ, — сказал он тихо. — Даллес. Если ему удастся сорвать перегогворы, я не смогу оправдаться даже перед собой.

— Ты не сможешь оправдаться перед всем миром, — поправил Эйтингон. — Абсолютная ложь неуязвима: любой документ, любая записка, любой советский рубль в нужном кармане будет читаться как доказательство. Против неё у тебя есть ровно одно оружие.