Тито смотрел на него долго-долго.

— Это вы хотите, чтобы я оценил.

— Это я хочу, чтобы вы поняли, — Судоплатов отодвинул тарелку. — Разговор этот не о вашей стране и не о моей. Он о том, что у нас с вами, товарищ Тито, с сегодняшнего дня есть один общий враг. Не ЦРУ. Оно только платит. Враг — те люди в вашем аппарате и в моём, которые живут на том, что будущее закрыто. Пока будущее закрыто, они бессмертны. Я вам даю открытую дверь. Ваша внутренняя политика абсурдна!

Тито откинулся на стуле.

— Значит, речь пойдет о нашем самоуправлении.

— Значит, самоуправление. Я не буду это признавать и не буду осуждать. Я вам скажу другое: у вас завтра это рухнет, потому что вы одновременно раздали заводам свободу, которой они не просили, и отобрали свободу у коммунистов, которых боитесь. Вы решили опереться не на поддержку своего народа, а на диктаторскую политику. Это тупик, товарищ Тито. Не идеологический. Экономический. Рабочие посмотрят на свой совет на производстве, посмотрят на свой кошелёк и решат уехать на заработки за границу.

— Вы это серьёзно?

— Три года назад я бы не сказал этого вслух, потому что мне бы этого не простили. Сегодня я говорю вам это в лицо и с глазу на глаз, и ни один стенографист это не запишет. Это дороже признания независимых профсоюзов. И у вас будет другой выбор, ровно один: либо вы это медленно перестраиваете сами, либо вам это перестроит экономика. — Судоплатов выдержал паузу. — А про ваших коммунистов я больше не спрошу. У вас есть время самим разобраться: выпустить их, вывести их в люди или держать до последнего. Вы умный человек. Вы знаете, что цифры этого дела вам придётся отвечать не перед Москвой. Никогда больше. Перед своими.

Они просидели ещё полтора часа. О чём-то говорили, о чём-то молчали. В какой-то момент Тито попросился пройтись по коридору и вышел, и Судоплатов остался один за столом с остывшим чаем — человек, которому тридцать лет приходилось быть в тени, а теперь приходилось быть на свету.

В два часа дня Тито вернулся, посмотрел на графин, потом на него и сказал:

— А ведь я и вправду всегда хотел знать, что за человек сидел за этим столом.

— Ещё два года назад за него никто не сел бы добровольно, — сказал Судоплатов.

Тито засмеялся по-настоящему, впервые за это утро.

Он улетел в 06:10 следующего утра. Коммюнике не было. Двое из его ближнего круга остались в Москве ещё на неделю и потом уехали без объяснений. Пресса узнала о визите через три дня и написала три варианта, все неверные.

Пхеньян встретил его запахом гари, которая не выветривалась даже через два месяца после прекращения огня. Юрий Владимирович Андропов сошёл с траппа советского военного корабля и увидел город, сложенный из того, что осталось после двух тысяч налётов: серые коробки, заборы из рекламных щитов, трамвай, идущий по рельсам мимо фундаментов.

Ему было тридцать девять. Он выехал из Москвы двадцать четвёртого августа, когда Москва стояла тёплая и полная надежд; месяц с лишним он провёл в пути и в Пекине, где советнический аппарат объяснял ему, что в Корее сейчас всё держится на трёх словах — перемирие, восстановление, разногласия. Тогда он не придал значения третьему слову.

Его встретил советник по культуре, суховатый человек с папками под мышкой, и провёл в двухэтажный дом в районе, где уцелели крыши.

— Квартира подготовлена. Три комнаты, печка, генератор на случай отключений. Еда — в столовой посольства, в девять и в семнадцать. — Он заглянул в бумаги. — Ваша должность по штату — второй референт с расширенными обязанностями. Поздравляю.

Андропов поставил чемодан.

— Что входит в расширенные обязанности?

— Общая работа. Переводы, справки, встречи с корейскими товарищами из ЦК ТПК, подготовка материалов об экономическом восстановлении. Для человека вашего уровня это мало, — советник смотрел прямо, — но так распорядились в Москве, и я не спрашиваю почему.

— И правильно, — сказал Андропов. — Я тоже не буду.

Он не спрашивал. Не потому, что не догадывался. Первую неделю он просто работал, вторую — присматривался, а на третьей, когда его отправили вместо заболевшего зама на совещание в отделе внешних сношений ТПК, догадка сложилась.

Ему дали слово.

Корейский товарищ, худой человек в мешковатом френче, лет сорока с небольшим, говорил по-русски плохо, но с той обстоятельностью, которая бывает только у человека, привыкшего к долгим докладам. Разговор шёл о восстановлении, о плане, о помощи, о том, что советские специалисты — большие друзья корейского народа.

Андропов вежливо кивал и вдруг услышал за спиной, как два других корейских ответственных, стоявших у окна, обменялись фразой. Разобрал он не всё, но понял главное: одно имя из фамилий, которых в этих стенах произносить не полагалось вслух.

Он обернулся. Собеседники замолчали.

— Я никого не слушал, — сказал Андропов. — Я делал пометку. — И показал блокнот, где действительно были цифры по цементу.

Он вышел на улицу, и на него тут же навалилась сентябрьская жара, стоявшая в разрушенном городе даже в конце осени. Он пошёл пешком до посольства — двадцать минут по пыли, — и всё это время думал одну мысль: в декабре сорок восьмого, когда решался вопрос о разрыве с Югославией, он работал в Отделе комсомольских организаций и писал справки о «вражеской деятельности» в братских странах. Он лично составлял материал о том, что югославское руководство скатилось к национализму. Это была чистая работа, он тогда считал её правильной.

Позже, в пятьдесят первом, его перевели в ЦК. В пятьдесят третьем, после марта, он не написал ни одной бумаги против Берии и ни одной за него. Он просто сидел в своём кабинете и ждал, чем кончится. И не угадал. И Маленков не угадал, и Хрущёв не угадал, и Булганин. Угадал один человек, у которого хватило выдержки не подписывать ничего, пока бумаги не разложат на столе перед другими.

Теперь этого человека называли Председателем Верховного Совета и спрашивали у него, кому быть министром.

А Андропова вежливо, с явным понижением, отправили в Пхеньян.

Он вернулся в квартиру, сел к печке и прикурил. На столе лежала вчерашняя сводка: Белград, слухи о тайном приезде Тито, коммюнике не будет. Через три строки — Корея, восстановление, продолжение. Ни слова про Москву.

— Ну что ж, — сказал Андропов вслух, ни к кому не обращаясь. — Я терпеливый. Я был терпеливый в Карелии, я буду терпеливый здесь.

Он погасил папиросу, развернул бумаги и снял пиджак. Ему не дали понять, за что его сюда отправили. Значит, он должен понять это сам. В этом и был весь смысл — и он это чувствовал отчётливо, кожей, как чувствовал запах гари.

Следующие три дня он писал в Москву деловые письма: о цементе, о продовольствии, о неразберихе в советническом аппарате, где два ведомства отправляют противоречащие друг другу указания. Письма были длинные, точные и бесполезные для того, кто их читал. Ни одно из них не содержало ни вопроса, ни намёка.

Но в последнем, отправленном десятого октября, в самом конце, среди прочего, стояла фраза:

«Прошу рассмотреть возможность ознакомить меня с материалами по югославскому направлению за 1948–1953 годы, поскольку корейские товарищи в беседах часто ссылаются на опыт братских партий, и мне приходится отвечать без должной подготовки».

Ответа он не получил. И это тоже было ответом.

Самолёт снова летел ночью и снова без опознавательных знаков — только на этот раз в обратную сторону. Тито сидел у иллюминатора, прикрыв глаза, и не спит всю дорогу. Дело было не в возрасте, хотя в шестьдесят один год любая бессонная ночь напоминала спиной; возможно, дело было в том, что для своих соратников предложения Кремля были противоречивыми: он везет из Москвы не договор, не коммюнике, не обещание. Он везет чужой взгляд на собственную страну.

На аэродроме под Белградом его ждали машины, и уже в четыре утра он был в Белом дворце — не в кабинете, а в малой гостиной, где стоял шкаф с планами и проектами. Он потребовал чаю, отказался от доклада секретаря о текущих делах и остался один.