Разговор на сталинской даче не выветривался. Он проигрывался внутри снова и снова, и, что было хуже всего, иногда — с голосом Судоплатова. Не с возражениями, которых у Тито было много. Именно с голосом. Спокойным, без нажима, тем самым, от которого любая фраза казалась не мнением, а арифметикой.
Тито налил себе сливовицы, но не выпил. Поставил рюмку на подоконник и подумал: надо с этим сомнением заканчивать. Либо он принимает это, либо отвергает — но так, нараскорячку, держать нельзя.
Он достал из ящика свою папку. Ей было четыре года. В ней лежали его собственные записи: тезисы к пленумам, конспекты к докладам о рабочем самоуправлении, которые он знал почти наизусть, потому что писал их сам, а не аппарат.
Судоплатов говорил об этом долго, но без пафоса, и это Тито запомнил точнее всего.
Он не спорил с идеей. Он спорил с механикой.
— Товарищ Тито, — Судоплатов сказал это за столом, отодвинув тарелку, — я вам не буду читать марксизм. Я его знаю хуже вас и признаю это. Но я двадцать лет слушаю людей, которые управляют заводами, шахтами, транспортом, стройками. И я вам скажу, что они говорят между собой, когда начальства нет.
Он положил на стол ладонь и стал по очереди загибать пальцы.
Первое. «У вас на предприятии есть рабочий совет, есть директор, и у вас нет ни одного, кто отвечает и несет личную ответственность». Предприятие получило свободу распоряжаться средствами, но не получило никого, кто рисковал бы лично. Директор не может наказать совет и не может ему возразить. Совет не может наказать директора и не может его защитить. Получается тупик — тот самый, о котором я уже говорил: простой под видом демократии. Через год-два заводские люди поймут, что за решения никто не платит, и перестанут решать вообще — будут ждать письма сверху, которого формально больше не будет. Чужаков не станут пускать на свое предприятие, сделав его закрытым, не давая вливаться в коллектив свежим идеям и технологиям.
Второе. «Излишек пойдёт в карман предприятия, а система распределения останется государственной». (Тито сам вводил этот принцип: часть прибыли остаётся коллективу.) Идея выглядит как стимул, а работает как разъединитель: сильные предприятия богатеют, слабые беднеют, между ними вырастает неравенство, которого при плане не было вовсе. Идеология требует равенства, а экономика производит разницу. Это противоречие нельзя вылечить ни декретом, ни пленумом. Его придётся признать и объяснить людям, а объяснить честно страшно, потому что тогда рушится вся легитимность самоуправления как «новой формы социализма».
Третье. «Ваша партия перестала управлять заводами и не научилась управлять страной». Партия ушла из цехов — правильно, по идее. Но она не ушла из кабинетов и не отдала место профессионалам. Теперь она управляет не производством, а решениями о производстве, посредством обкомов, комитетов, кадровых назначений. То есть аппарат над экономикой остался, а ответственность аппарата за экономику исчезла. Когда что-то провалится, виноватых не будет: коллектив скажет — план дали сверху, аппарат скажет — решение принял коллектив.
Тито тогда перебил его. Он хорошо помнил этот момент.
— Значит, вы предлагаете мне вернуться к вашей системе.
— Я не предлагаю вам нашего. Я говорю, что ваша система сегодня — это не система, а огромная ошибка. Переходы бывают долгие. Но они заканчиваются либо новой системой, либо катастрофой. Ваша страна уже шесть лет находится в процессе перехода и делаете вид, что это окончательный результат. Это не результат. Это остановка на середине моста.
Тито резко поставил чашку.
— Мы выбрали этот путь, потому что не хотели повторять ваш. Мы видели, к чему привели ваши планы и ваши пятилетки. Мы видели, как ваша система живёт с людьми.
— И правильно видели, — Судоплатов не обиделся, и это вышло у него настолько спокойно, что злиться стало труднее. — Но вы видели наши ошибки и решили не наступать на грабли, начав строительство своей свободы. Свобода — это ещё не решение. Свобода — это среда, в которой решение придётся принимать. Вы заняли это место шесть лет назад. Решение вы до сих пор не приняли. Да и свобода вами предоставлена не всем.
Это Тито вспоминал дольше всего и с большей неохотой, потому что он касался не завода и не плана, а людей, которых он сам отправил за решётку.
Судоплатов сказал об этом коротко — почти в самом конце, когда свет уже горел и пора было переходить в столовую.
— У вас внутри страны сейчас три группы, товарищ Тито. Одни потеряли веру в Москву и верят вам. Другие потеряли веру в вас и держат в кармане старый партбилет. Третьи — самое важное — потеряли веру вообще во всё и ждут, кто победит. Первые шумят на площадях. Вторые тихо сидят по тюрьмам и читают письма от родни. Третьи молчат и работают на своих заводах. Вы сейчас арестовываете вторых, чтобы не допустить их до третьих. А экономика делается третьими. Пока вы гоняетесь за вторыми, третьи подводят итог своим кошельком.
— И какой будет итог?
— Такой: они перестанут бояться наказания и перестанут надеяться на поощрение. Тогда вы получите то, чего у вас никогда прежде не было, — рабочих, которым безразлично, что вы провозгласите в следующий раз.
Тито тогда усмехнулся и сказал:
— Вы преувеличиваете. Мы маленькая страна, у нас терпения больше.
— Возможно, — ответил Судоплатов. — Я вам не судья. Но я вам скажу, на что надо смотреть. Не на речи и не на пленумы. На то, выросли ли у вас за эти шесть лет специалисты на производстве, уменьшилось ли число ушедших из сельского хозяйства в город, чаще или реже вас стали задерживать товарищи на местах по поводу снабжения. Если снабжение держится на том, что у вас в городах под боком рынки, а в деревне частная корова кормит страну — значит, самоуправление живёт не собой, а этим. А это значит, что произойдет смена времен года, а не смена формации. Ваши крестьяне как в прошлом веке не имеют техники. И вы, отдав крестьянам волю на ведение хозяйства и не обеспечив их поддержку помощью государства, не достигнете рывка в развитии сельского хозяйства. Да, мы допустили много перегибов при создании колхозов. Но зато теперь с государственной поддержкой они обрабатываю землю тракторами, а не лошадьми или быками. А у вас до сих пор пашут даже на коровах! Вы заморозили предприятия тяжелой промышленности. Тем самым вы отрезали себе дорогу в развитие своей страны. Поставив целью отдать народу рычаги экономического развития и не помогая ему финансово, вы плодите анархию и поощряете крестьян работать по старинке, без применения новых способов обработки земли, селекции и улучшения скота.
Он добавил тогда последнее, и это Тито ненавидел больше всего:
— Вы все, кто разошёлся с нами, сейчас в одном положении: вы строите социализм и одновременно доказываете, что вам не нужна наша экономика. Доказывать это трудом — дело достойное. Но для этого надо честно сказать своему народу: ваш уровень жизни будет ниже нашего первые десять лет, а потом придёт время отвечать за десятилетие расчетов. Вы этого своему народу пока не сказали. Ни один политик не говорит своему народу того, за что в него не сразу поверят. И вы не скажете. Поэтому отвечать будет не вы, а ваш преемник.
Тито закрыл папку и вылил сливовицу в раковину.
Он не собирался садиться на подоконник и признавать чужую правоту. Он был слишком стар для этого и слишком хорошо знал, как выглядит чужая правота со стороны: аккуратная, чистая, выглаженная — и невыполнимая, потому что у него, в отличие от них, была страна, которую он вёл через раскол, через коминформовскую блокаду, через две границы и одну угрозу вторжения. Он не мог просто изменить линию партии и начать с чистого листа.
Но одно он знал теперь точно и уже не мог от этого отмахнуться.
Судоплатов не спрашивал, права ли его политика. Он спрашивал другое — имеются ли у неё ответы на то, что случится через десять лет. И у Тито сейчас не было ответа, кроме самого себя.
Он сел к столу, взял свой рабочий блокнот и на первой чистой странице написал три пункта — те самые. Первый: кто отвечает за решение. Второй: как быть с разницей между богатым заводом и бедным. Третий: что предъявить людям, когда уровень жизни окажется ниже, чем у соседей.
