Тридцать пять лет. Крестьянский сын из Беларуссии, подпольщик в оккупации, партизанский командир, кавалер, фронтовик. Всё это было в его деле, и всё это он сам считал не заслугой, а обстоятельствами, в которые человека поставило время.

Он сел на краешек стула за столом совещаний — не из робости, а потому что не знал, сколько продлится разговор и не придётся ли выйти через минуту. Сухощавый, с длинными, зачёсанными назад волосами, в пиджаке, который сидел на нём чуть свободнее, чем было сшито.

Я смотрел на него и невольно усмехнулся — не парню, а себе.

Я думал о том, что покойный вождь оставил после себя страну без замены. Тридцать лет он держал в руках все нити и ни одной не отдал; вокруг него стояли люди, каждый из которых умел, но никто не был равен. И когда его не стало, страна на три месяца потеряла способность к движению, а те, кто остался, начали делить наследство так, будто оно было сундуком, а не живым организмом. Ошибка была не в том, что он был жесток. Ошибка была в том, что он не воспитал никого, кто мог бы его сменить и не бояться.

Эту ошибку я повторять не собирался.

— Товарищ Машеров! — он откинулся в кресле. — Как вы относитесь к НЭПу, который я вместе с членами правительства внедряю в нашей стране?

Машеров не ответил сразу. я внутренне отметил это: не «конечно, положительно, товарищ Председатель Верховного Совета», а пауза. Значит, думает. Значит, не готовил ответа в приёмной.

— Товарищ Председатель, — сказал он наконец, — я не знаю, правильно ли называть это НЭПом.

— Почему?

— Потому что НЭП при Ленине был вынужденным отступлением после войны и голода. Он был нужен, чтобы выжить. А то, что сейчас, — Машеров чуть подвинулся на стуле, но не расслабился, — это уже не отступление. Это попытка построить другой порядок, в котором государство остаётся хозяином заводов и земли, а человеку дают своё дело. Это не отступление. Это решения, которые придётся защищать каждый год.

Варенников молчал. Он ждал, что тот скажет дальше.

— И это опасно, — продолжил Машеров. — Опасно не тем, что появится частник. Частник был всегда, он просто прятался. Опасно тем, что люди увидят рядом с собой разных людей, и начнут сравнивать, и будут правы. Пока у всех одинаково плохо, сравнивать нечего. Когда у кого-то станет лучше, появится зависть, и её придётся чем-то заливать.

— Чем?

— Работой. Не обещанием, а работой. — Машеров впервые посмотрел прямо. — Товарищ Председатель, я из деревни. Мои родители пахали, и я помню, как в сорок шестом году в районе люди ездили в город за хлебом, потому что у себя взять было нечего. И я помню, как через два года у соседей появилась корова, а у нас нет, и как мать это переживала. Вот эту зависть я знаю не из книги.

— Хороший ответ, — сказал Варенников. — Теперь ответ на другой вопрос. У вас нет должности. Комсомол, в котором вы работали, перестроен, республиканские структуры исчезли, аппарат разошёлся. Вы две недели провели с папкой в руках и, наверное, думали о будущем. Что вы решили?

Машеров снова выждал секунду.

— Что про меня видно забыли, товарищ Председатель. Я уже начал искать работу по своей полученной специальности на физико-математическом факультете Витебского педагогического института.

Я усмехнулся.

— Значит, решили не бездействовать, а продолжать приносить народу пользу. Хорошо. Тогда я вам скажу, зачем я вас позвал. — я подался вперёд. — Я предлагаю вам стать моим заместителем.

Машеров замер. И не потому, что не ожидал предложения, — он не ожидал, что предложат именно это.

— Товарищ Председатель, я должен сказать прямо. У меня нет опыта государственной работы такого уровня. Я был первым секретарём комсомола Беларуси, я руководил молодёжью, я воевал. Но я никогда не управлял министерством, не проводил решений через Верховный Совет и не работал с союзной экономикой.

— Я это знаю. Вы объяснили мне, почему вы можете не справиться. Теперь объясните, почему я должен взять именно вас, а не человека с тридцатью годами стажа, который умеет всё то, чего вы не умеете.

Машеров ответил не сразу.

— Потому что человек с тридцатью годами стажа будет думать о том, как не ошибиться, — сказал он. — А мне нечего терять так, как ему. У меня за спиной ничего нет — ни завода, ни родни в ведомстве, ни партии, которая за меня встанет. Значит, я буду думать, как сделать, а не как доложить.

Он добавил, тише:

— И ещё. Товарищ Председатель, вы начали с НЭПа. Я понимаю, почему именно с этого. Вы проверяли, побоюсь ли я сказать вам то, что думаю, если это не совпадает с тем, что вы делаете. Я не побоялся. Значит, вам нужен не тот, кто соглашается. Вам нужен тот, кто будет говорить вслух на совещании то, что вы уже поняли сами. Таких в этом здании мало.

Я откинулся на спинку стула:

— Браво. Но запомните три вещи, Пётр Миронович. Первое. Вы будете заместителем Председателя Верховного Совета по вопросам, которые я вам поручу, но не по всем, нагрузку я буду постепенно увеличивать. Второе. Всё, что вы предлагаете, будете защищать перед теми, кто вас не знает, и не жаловаться мне, если вас не поймут. Третье — самое важное. Если вы когда-нибудь соврёте мне о том, как идут дела, я это узнаю не от вас. И тогда мы с вами просто расстанемся и вы опять будете искать работу.

— Согласен, — сказал Машеров.

— Толь не соглашайтесь сразу. — я встал и подошёл к окну. — Идите и подумайте два дня. Я вам дам бумаги по трём направлениям: артели и промысловая кооперация, сельское хозяйство в автономных республиках, и подготовка к приёму иностранных гостей — я намерен открыть страну для въезда и выезда. Посмотрите, что там написано, и скажите мне, где в этих бумагах ошибка. Не общаю, а конкретнаю. Мне нужен человек, который умеет находить ошибку в моих же документах раньше, чем её найдёт жизнь.

Машеров поднялся.

— Товарищ Председатель, разрешите задать вопрос, пока я здесь.

— Разрешаю.

— Зачем вам свободный въезд и выезд? — он спросил это не дерзко, а как человек, которому надо понять, чтобы работать. — Мы закрывали границу тридцать лет. Теперь открываем. Что нам это даёт?

Я повернулся.

— Валюту. И правду о нас. Пока к нам нельзя приехать, о нас рассказывают другие, и мы не можем возразить. Пока нельзя уехать, наши люди верят любому слуху. Да и человек по настоящему не свободен, не имея права выезда.

— И вы не боитесь, что уедут не те?

— Боюсь, — сказал я без запинки. — Только я вам отвечу так. Человека, который хочет уехать, никакой забор не остановит — он перелезет, проползёт и однажды выйдет на той стороне и расскажет всё, что знал. А человека, который хочет вернуться, надо ещё и отпустить, чтобы он вернулся. Вот этого у нас нет совсем. — Он помолчал. — И второе. Если человек, увидев чужую жизнь, захочет остаться там — значит, у нас плохо сделано. Пусть уезжает. Я лучше буду знать, что у меня плохо, чем буду делать вид, что у меня всё хорошо.

Машеров кивнул медленно, будто запоминал.

— Второй вопрос. С артелями. Если артель начнёт работать лучше государственного завода, мы её прикроем или оставим?

— Оставим. И скажем заводу, что рядом есть другой, который работает лучше.

— А если завод обидится и придёт к вам?

— Придёт — будем разговаривать. — я вернулся к столу. — Вы ещё не работаете, а задаёте мне вопросы, на которые мне нравится отвечать. Это хороший знак. Ступайте.

Машеров шагнул к двери и остановился.

— Товарищ Председатель. Вы сказали, что вождь не вырастил себе замены. — Он чуть замялся. — Я не буду говорить о нём. Но я обещаю: если вы через десять лет решите, что я не гожусь — скажите мне прямо. Я не стану держаться за кресло.

Я удивленно посмотрел на него долго.

— Я это запомню, Пётр Миронович. Два дня. Потом жду вас в десять утра, с замечаниями на бумаге.

Дверь закрылась тихо.

Я остался один и не сразу взялся за следующее дело. Я смотрел на зелёное сукно стола, на котором лежали три папки, и думал о том, что мне только что сказал тридцатипятилетний парень, — о зависти, которую он знал из детства, а не из книг. Этого у всей его команды не было. У Косыгина было знание, у Берии — умение, у Эйтингона — служба. А этого не было ни у кого.