Я пододвинул к себе папку по артелям и развернул её с той стороны, с которой, как подозревал, Машеров начнёт искать «глупость».

Сегодня я решил посмотреть на себя молодого со стороны и запланировал встречу с курсантами военной академии имени М. В. Фрунзе. Мне тогда оставался год до окончания. Теперь я в теле Судоплатова, руководитель Советского Союза Председатель Верховного Совета с широкими полномочиями. Я невольно задумался: а стоит ли помочь самому себе в продвижении по службе. Я академию закончил в 1954 году майором, затем получил назначение заместителя командира 251-го стрелкового полка 54-й стрелковой дивизии Северного военного округа. Может быть есть смысл немного помочь в военной карьере? Пусть я молодой после академии к примеру получу под командование полк, став командиром полка. И не стрелкового, а скажем десантного.

В апреле 1953 года управление Отдельной воздушно-десантной армии (ВДА) было реорганизовано в управление ВДВ. Это повысило статус командования и централизовало управление войсками. Одновременно большинство воздушно-десантных дивизий (кроме 103-й и 114-й) перевели на штаты трёх-полкового состава. Это усилило их огневую мощь и мобильность. 15 марта 1953 года ВДВ были выведены из состава ВВС и подчинены непосредственно Военному министру СССР, став отдельным родом войск.

Да и направление на поступление в военную академию Генерального штаба Вооружённых сил СССР имени К. Е. Ворошилова ускорить?

Он приказал принести список за полчаса до начала и теперь сидел над ним, разложив на зелёном сукне, как раскладывают карту перед боем.

Академия имени Фрунзе, выпускной курс. Фамилии, годы рождения, звания, откуда прибыли, характеристики. Половина — фронтовики, прошедшие войну командирами рот и батальонов, половина — те, кого после победы направили учиться прямо из училищ. Варенников знал этот список лучше, чем любой из присутствующих: он сам когда-то сидел на этих скамьях, в этом же здании на Девичьем поле, и сдавал те же экзамены тем же людям.

Свою фамилию он нашёл на второй странице.

Варенников Валентин Иванович. 1923. Майор. Отметки по тактике, по оперативному искусству, по марксизму-ленинизму. Пометка о том, что дипломная работа по теме наступательной операции признана лучшей на курсе.

Он долго смотрел на эти строки. Потом отодвинул лист.

За окном Кремль стоял по-осеннему пустой. Я встал, подошёл к зеркалу и, глядя в свое отражение, сказал вслух:

— Все возвращается на круги свои.

Вопрос, который он собирался решать, был не о курсанте. Вопрос был о том, где кончается служба и начинается своя здоровая карьера.

Он знал, чем это кончается, — видел в обеих своих жизнях. В этой стране человек, который помогает себе сам, через десять лет получает себе же и врага: он начинает верить, что его продвинули за дело, а не за бумагу. И тогда он перестаёт считать. А командир, который не считает, кладёт людей в первом же бою и потом всю жизнь объясняет, что был приказ.

Он взял лист и начал писать на обороте. Три пункта. Он всегда думал списком.

Первое. Помогать нельзя тайно. Любая помощь без документа — это долг, который потом потребуют. Через четыре года тот же комполка войдёт в его кабинет и попросит дивизию, и ему будет нечего ответить, потому что он будет знать, откуда у него полк.

Второе. Помогать тайно бессмысленно. Если полк дают не по заслугам, то командир полка получает полк, а не опыт. Через год он столкнётся с тем, чего не проходил, и его спасёт не он сам, а чужой штаб. Такого офицера потом списывают, и он до конца жизни считает, что его подвели.

Третье. Он остановился на третьем.

С третьим было хуже всего, потому что оно не про службу, а про него самого. Ему хотелось. Просто хотелось посмотреть, как он молодой стоит на плацу и получает полк — и знать, что он его получил не по блату, а потому что заслужил. И вот этой последней части — «потому что заслужил» — пришлось бы ждать месяц в чужих руках, и не факт, что дождался бы.

Он сломал карандаш, чего с ним не бывало давно, и позвонил.

— Машину к шестнадцати.

Мероприятие было обычное. Приезд главы государства, разговор с выпускным курсом о том, что страна ждёт от армии. Такие встречи шли по плану идеологической работы ещё при прежнем хозяине этого кабинета, и Варенников не стал их отменять — по крайней мере, детище это было дельное.

Он вошёл в аудиторию не как приезжий, а как человек, который знает, где здесь скрипит каждый фрагмент паркета.

Курсанты встали. Он оглядел их и безошибочно нашёл в третьем ряду у окна — то же лицо, чуть моложе, чуть худее, с тем самым выражением собранного спокойствия, которое сам он в зеркале замечал редко.

«Стоишь, — подумал он. — Хорошо стоишь».

Доклад шёл не по бумажке. Он говорил о том, что армия должна быть готова к войне, которой никто не хочет, и что командир должен уметь считать не только своих солдат, но и свои припасы. Слова выходили тяжёлые, не газетные, и курсанты слушали, опустив ручки в блокноты.

Потом были вопросы. Три штуки про политику, один про то, есть ли у нас атомная бомба, и один длинный — от капитана из второго ряда про то, как теперь будет с республиками, если они стали автономными.

Я ответил на все. Потом посмотрел прямо в третий ряд.

— Курсант Варенников, — сказал он ровно. — Вопрос к вам. Вы писали дипломную работу про наступательную операцию фронта. Скажите нам, где в ней ошибка.

В аудитории стало тихо. Молодой Варенников встал.

Он начал говорить сбивчиво, потом выровнялся: про то, что в работе не просчитаны тылы на пятый день наступления, что фронт без резерва идёт вперёд и останавливается не потому, что его остановили, а потому что у него кончилось горючее. Как это — не спрятать ошибку, а найти её, чтобы поставить первым пунктом.

— Садитесь, — сказал Варенников, когда он закончил. — Ответ правильный. Но ошибка не в вашей работе. Ошибка в том, что курс учит вас считать наступление по карте, а на карте нет дорог. На карте нет распутицы. На карте нет человека, который не спал две ночи и не понял приказа.

Он обвёл аудиторию взглядом.

— Все свободны. Курсант Варенников — задержитесь.

Они остались вдвоём в пустой аудитории.

— Товарищ Председатель Верховного Совета, курсант…

— Валентин Иванович, — перебил я. — Здесь нет никого. Сядьте.

Он сел.

Варенников смотрел на него и понимал, что не может сказать главного. Что он — это он. Что через пятьдесят шесть лет этот человек умрёт и очнётся в теле того, кто в должен был оказаться сначала в камере, а потом в психушке. Что он не должен этого говорить — потому что тогда майор перестанет бояться, а страх перед собственными ошибками — это и есть его единственный учитель.

— Я задам вам один вопрос, — сказал я. — Ответите честно, и мы на этом закончим. Вам дают выбор. В июне вы выпускаетесь и получаете заместителя командира полка. Или, при удачном случае, вам дают полк. Не потому что заслужили — потому что за вас попросили. Что выберете?

Молодой Варенников молчал долго. Потом сказал:

— Полк.

— Почему?

— Потому что полк — это войска. А заместитель командира — это бумаги. И потому что если за меня попросили, я этого не скрою. Я скажу своим офицерам прямо, что меня поставили, и что дальше я буду отвечать сам.

Варенников не улыбнулся.

— «Скажу прямо». Это вы сейчас сказали, потому что вам двадцать девять и вы ещё не знаете, как это делается. Через полгода командир полка, у которого всё не получается, уже не скажет прямо.

— Я сказал так, как думаю.

— Знаю. Потому и говорю.

Он встал, прошёлся по аудитории и остановился у доски, на которой ещё осталась чья-то схема наступления.

— Валентин Иванович, я вам дам другой совет, чем вы хотели услышать. — Он повернулся. — Не соглашайтесь на полк по протекции. Согласитесь, когда вам дадут его за дипломную работу и за то, что вы будете делать в пятьдесят четвёртом. Через год после выпуска. Это не долго. Год вас ничему не научит — а год в должности заместителя научит считать. Академию Генерального штаба вы тоже осилите и возможно я помогу с поступлением в нее раньше чем вас хотело бы направить ваше командование, но не раньше, чем вы будете к ней готовы. — я помолчал. — Никакой особой протекции вам не будет в случае если вы сами не покажите максимум всего, на что вы способны. Это моё слово, и оно твёрже стали.