С Ливией мы больше не общались. Я только слышала, что после нескольких лет в провинции она приняла предложение небогатого лорда, который был влюблён в неё ещё до суда и терпеливо ждал, пока она перестанет искать место при чужом свете. Не знаю, была ли она счастлива, но надеялась, что рядом с человеком, выбравшим её без расчёта и громкого имени, Ливия наконец научилась не сравнивать собственную жизнь с чужой.

Ренан поднялся на возвышение и дождался тишины.

— Восемь лет назад коронный суд едва не стал оружием людей, решивших заменить закон страхом, а правду — достаточно убедительной печатью, — произнёс он. — Тогда один древний дом пытались лишить имени, другой — использовать ради власти, а корону едва не передали тем, кто громче всех заявлял о намерении её защитить. С тех пор мы изменили порядок суда, открыли архивы и восстановили имена людей, осуждённых по подложным свидетельствам. Эта площадь слишком долго помнила только приговоры, поэтому отныне она будет носить имя Возвращённых. Памятник, который мы открываем сегодня, посвящён тем, кого пытались стереть ложью, лишить дома или собственного голоса, и тем, кто продолжал нести правду, даже когда казалось, что она пришла слишком поздно.

Стражники потянули за шнуры, и полотно упало.

Скульптор изобразил женщину с распущенными серебряными волосами и белым вороном на ладони. Возле её ног лежали разорванные цепи, а рядом стоял мужчина с опущенным мечом. Он не заслонял её собой и не пытался увести, а просто протягивал руку, в которую женщина сама вкладывала пальцы.

На основании были высечены слова:

Тем, чьи имена пытались стереть.

Правда не приходит слишком поздно, пока остаётся тот, кто готов её услышать.

— Мама, это ты! — первой в наступившей тишине объявила Эйра, а затем указала на вторую фигуру. — И папа. Только папа здесь сердитый.

— Сходство удивительно точное, — заметила я.

Каэль обнял меня за талию и несколько мгновений молча смотрел на каменные фигуры. Я знала, что он видит не только памятник, но и другую площадь, серое небо, серебряные цепи и расстояние, которое однажды не успел преодолеть.

— Ты поставил нам статуи при жизни, — произнёс он, обращаясь к Ренану.

— Рад, что скульптору удалось добиться узнаваемости.

— Я могу убрать их ночью.

— Тогда я установлю ещё одну возле дворца.

Я провела пальцами по руке Каэля.

— Тебе совсем не нравится?

Он посмотрел на каменную фигуру, протягивавшую мне ладонь.

— Мне нравится, что на этот раз я стою достаточно близко.

Ренан перестал улыбаться и ответил тише:

— Я не мог изменить тот день, но хотел, чтобы это место перестало напоминать Вам о том, как однажды Вы не успели друг к другу, и стало напоминать, что теперь Вы вместе.

— Для этого не требовалось делать меня высотой в три человеческих роста.

— Требовалось, иначе ты снял бы небольшую табличку и спрятал её в архиве.

Грейвс подошёл к нам с актом открытия.

— Повреждение коронного памятника влечёт штраф и обязательное восстановление за счёт виновного. Как королевский поверенный рекомендую отказаться от намерения, которое Вы успели озвучить при двух судьях, четырёх писцах и собственной дочери.

Каэль посмотрел на Эйру.

— Ты ничего не слышала.

— Я всё слышала, — с удовольствием сообщила она. — И расскажу бабушке.

— Бабушка стоит рядом.

— Тогда дяде Адриану.

— Это уже угроза, — признал Каэль, а я, не удержавшись, прижалась губами к его щеке.

Городские часы начали отбивать час. После первого удара Каэль крепче обнял меня, а Эйра взяла за руки нас обоих, словно тоже поняла, что сейчас происходит нечто важное. В прошлой жизни я считала эти звуки возле плахи, потому что больше нечего было считать: ни шаги до выхода, ни минуты до спасения, ни людей, способных заставить суд услышать правду.

К восьмому удару я уже не смотрела на здание суда. Передо мной стояла Селеста, державшая за плечи внучку и сама выбравшая место и дело своей жизни, Ренан носил корону, которую однажды не успел получить, а Грейвс держал в руках закон, больше не позволявший стереть человека одной удобной подписью. Где-то далеко Кассиан учился отвечать за решения, принятые собственным именем, Ливия строила жизнь рядом с тем, кто выбрал её без выгоды, а Исолда и Рован больше не распоряжались ни одной чужой судьбой.

После восьмого удара ничего не произошло.

Небо не потемнело, серебро не сомкнулось вокруг запястий, и палач не сделал шаг вперёд. Площадь снова наполнилась голосами, кто-то засмеялся, ребёнок уронил деревянную фигурку ворона, а над крышей суда пролетела белая птица.

— Элиана, — тихо позвал Каэль.

Я повернулась к нему.

— Я здесь.

— Знаю. Просто хотел услышать.

Я коснулась ладонью его щеки и впервые произнесла то, что восемь лет назад уже не успела сказать:

— И ты здесь. На этот раз вовремя.

Каэль наклонился, коснулся лбом моего лба и на несколько мгновений закрыл глаза, не обращая внимания ни на короля, ни на совет, ни на всю собравшуюся площадь.

— Как ты? — спросил он.

— Кажется, теперь этот день стал обычным.

— В обычные дни редко открывают памятники собственным жёнам.

— Значит, почти обычным. Поедем домой?

Каэль поднял Эйру, которая уже начала уставать от долгой церемонии, и протянул свободную руку мне.

— В столичный дом Вейров или в поместье Арденов?

— Сегодня останемся у Вейров. Через неделю вернёмся к Арденам, а зиму проведём на Севере.

— Когда-нибудь нам придётся приобрести четвёртый дом, чтобы дорога между первыми тремя казалась короче.

— Только не говори об этом при Ренане. Он решит, что короне необходима ещё одна резиденция.

— Уже поздно, — отозвался проходивший мимо король. — Я всё слышал.

— Тогда хотя бы не позволяй ему выбрать место, — попросила я Каэля. — Иначе четвёртый дом окажется рядом с дворцом.

— Я женился на тебе с помощью перевязки. Неужели ты думаешь, что один король окажется хитрее?

— Иногда мне кажется, что я должна была потребовать более честного предложения.

— Поздно. Ты уже почти восемь лет распоряжаешься не только моими бинтами.

— И ни разу об этом не пожалела.

Каэль поцеловал меня, а Эйра, оказавшаяся между нами, немедленно заявила, что взрослые снова её зажали. Я рассмеялась и взяла дочь за руку.

На этот раз после восьмого удара колокола я не умерла. Рядом шёл Каэль, державший одной рукой нашу дочь, а другой — меня, и впервые никто из нас не торопился успеть раньше приговора.

Мы не успели дойти до кареты, как со стороны западной улицы послышался стук копыт, и к площади подъехал дорожный экипаж с белым вороном Вейров на дверце. Адриан должен был находиться на юге, куда несколько месяцев назад отправился по настойчивой рекомендации Ренана знакомиться с вдовствующей графиней, подходившей ему по возрасту, положению и размерам приграничных владений. Дядя согласился на поездку лишь после того, как король напомнил о необходимости определить будущую линию наследования Севера, но в редких письмах рассказывал только о дорогах, гарнизонах и нарушениях в работе местных управляющих, словно возможная женитьба была наименее значительной причиной его отсутствия.

— Адриан? — удивлённо произнесла я, когда карета остановилась. — Он ничего не писал о возвращении.

— Мне тоже, — ответил Каэль, придерживая уже задремавшую у него на руках Эйру. — Полагаю, хотел сделать сюрприз.

— В исполнении моего дяди это звучит почти как угроза.

Адриан вышел из экипажа в тёмном дорожном плаще, оглядел праздничные флаги, памятник и собравшихся возле ступеней людей, а затем вместо приветствия повернулся к открытой дверце и протянул руку кому-то, остававшемуся внутри.

На мостовую ступила Мира. Не в форме теневой гвардии и не в привычном сером платье помощницы, в котором могла пройти через половину дворца, не привлекая внимания, а в тёмно-синем дорожном наряде, подчёркивавшем осанку женщины, с детства знакомой с правилами высшего общества. Её волосы лежали на плечах, а на левой руке блестело тонкое серебряное кольцо.