Каэль стоял у окна. Сесть отказался, хоть я и предлагала.

— Вы всегда предпочитаете выглядеть как угроза? — спросила я, просматривая книгу печатей.

— Нет.

— А сейчас?

— Сейчас в дом едет ваш дядя.

— И вы решили встретить его у окна, как наёмный убийца в ожидании платы?

— Я решил не сидеть в кресле вашего отца.

Я замолчала. Потом медленно закрыла книгу.

— Вы замечаете слишком многое, лорд Арден.

— Это помогло мне дожить до неприятного возраста.

— Вам сколько?

— Достаточно, чтобы знать: если суровый северный лорд входит в кабинет и видит незнакомого мужчину в кресле покойного брата, разговор начинается плохо.

Я не удержалась.

— Адриан всё равно начнёт плохо.

— Тогда не стану помогать ему с первой фразой.

Двери распахнулись без стука.

Адриан появился в дверях кабинета всё с тем же выражением лица, с каким обычно сообщал плохие новости: будто заранее был недоволен не только ситуацией, но и тем, что ситуация посмела возникнуть без его разрешения.

— Ну что? — спросил он вместо приветствия. — За одну ночь ты успела найти заговор, связанный с ключом, и заставить Ардена смотреть на тебя так, будто он собирается объявить войну половине столицы?

Он снял плащ, бросил его на спинку кресла и подошёл к столу. На Каэля больше не смотрел, что было скорее оскорблением, чем невниманием.

— Лорд Арден, — произнёс он наконец.

— Лорд Вейр.

— Вы часто проводите ночи в домах незамужних наследниц?

Каэль спокойно ответил:

— Только когда им угрожают люди, способные подделывать дворцовые приговоры.

Адриан впервые посмотрел на него прямо.

— Хороший ответ.

— Не лучший.

— Лучшие я не люблю.

Я подняла руку.

— Достаточно.

Адриан молча выслушал всё, что произошло во дворце, но когда я передала ему записку, его лицо стало ещё мрачнее.

— Я отсутствовал всего несколько часов, — сказал он, разворачивая лист. — И за это время ты успела найти след ключа, столкнуться с людьми Морвенов и получить загадочное послание.

— Если перечислять так, звучит хуже.

— Потому что так и есть.

Его взгляд снова опустился на бумагу.

— Кто её принёс?

— Неизвестный слуга у северного выхода дворца. Лицо не запомнили. Пах дымом и горькими травами.

Адриан сжал бумагу так, что край треснул.

— Горькими травами?

Я заметила, как взгляд Каэля стал холоднее.

— Да, — сказала я. — В первой жизни меня отравляли настойками. Медленно. Под видом лечения.

Адриан поднял глаза. Лицо его стало неподвижным. Не удивлённым — хуже. Таким, будто последняя недостающая деталь встала на место, и теперь вся картина оказалась страшнее, чем он рассчитывал.

— Значит, они довели дело до приговора, — сказал он.

— До казни.

Он сжал край стола.

— И до лишения имени?

— Да.

— Тогда им нужен был не только ключ. Жаль, я думал у нас больше времени.

— На что?

Он повернулся.

— На то, чтобы объяснить тебе, почему Вейры хранят ключ.

Слова легли на стол тяжелее всех записок.

Я медленно сжала пальцы на подлокотнике.

— Родовой ключ.

— Да.

— Тот, который Рован держал у себя после смерти отца?

Лицо Адриана потемнело.

— Рован держал не родовой ключ, а внешнее железо.

— Что?

— Есть внешний ключ, — сказал Адриан. — Железо, замок, дверь, архив. Его могли держать Элсмеры. Могли даже хвастаться, что держат сердце Вейров в чужом ящике.

— А настоящий?

Адриан посмотрел на меня тяжело.

— Настоящий родовой ключ не лежит в руке. Он признаёт руку, а это разные вещи.

Каэль медленно поднял взгляд.

— Значит, украсть его нельзя.

— Нельзя, — ответил Адриан. — Но можно сделать так, чтобы он больше не имел права признать прежнюю хозяйку.

Я поняла раньше, чем он договорил.

— Лишить её имени.

— Да. Объявить изменницей короны, отравительницей наследника, союзницей мятежников. Не просто убить, а вычеркнуть из рода перед законом и кровью, чтобы дом сам перестал отвечать на её зов.

В кабинете стало тихо.

Каэль произнёс глухо:

— Поэтому приговор был таким подробным.

Адриан кивнул.

— Потому что казнь убивает тело. А лишение имени бьёт по ключу.

Я медленно провела пальцем по краю стола. Дерево было гладким, тёплым от камина, и я вдруг вспомнила, как в детстве пряталась под этим столом, когда отец принимал скучных гостей. Он делал вид, что не замечает моих туфель, выглядывающих из-под скатерти, а потом после ухода гостей доставал меня, сажал на колени и говорил, что настоящие переговоры начинаются не тогда, когда люди входят в комнату, а когда ты понимаешь, зачем они пришли.

Вот теперь я понимала.

Слишком поздно, но понимала.

— Если настоящий ключ признаёт руку, значит, при жизни отца они не могли бы ничего сделать.

Каэль поднял взгляд.

— Лорд Вейр?

Адриан стоял у камина, глядя не на нас, а в огонь. На его лице было то выражение, с которым люди вспоминают старую боль, слишком долго называвшуюся несчастьем.

— Твой отец умер после короткой болезни, — сказал он наконец.

Я похолодела.

— Я знаю.

— Все знали. Лекарь сказал: лихорадка, сердце не выдержало, северная кровь плохо переносит столичную сырость. Очень удобное объяснение, а главное достаточно печальное, чтобы его не проверяли, и достаточно обычное, чтобы о нём быстро перестали говорить.

Я убрала руку со стола.

— Вы думаете…

— Я думаю, что тогда был глупее, чем хотел казаться, — перебил Адриан. — Я злился на Селесту, спорил с советом рода, пытался удержать северные земли от распродажи. А потом твоя мать слишком быстро передала часть домашних ключей Элсмеру, слишком быстро убрала людей твоего отца и слишком быстро стала говорить, что прошлое надо отпустить.

Каэль произнёс тихо:

— И никто не связал это с родовым ключом.

— Я связал, — сказал Адриан. — Поздно.

Я смотрела на него, не двигаясь.

Смерть отца всегда стояла в моей памяти как закрытая дверь. За ней было детство, северный ветер, большая ладонь на моём плече, запах кожи и чернил. Мне говорили, что болезнь пришла внезапно. Что он не мучился. Что ничего нельзя было сделать.

Как много лжи начинается со слов «ничего нельзя было сделать».

— Рован? — спросила я.

Адриан медленно повернул голову.

— Рован тогда не имел достаточно власти.

— Но мог быть рядом с теми, кто имел.

— Мог.

— Морвены?

— Возможно.

Я почти услышала в этом слове голос Каэля и невольно посмотрела на него.

Каэль не улыбнулся.

— Ваш отец был хранителем, — сказал он. — Если кто-то хотел добраться до ключа, начинать нужно было с него.

Я закрыла глаза.

На миг показалось, что пол уходит из-под ног. Не потому, что я не думала об этом раньше. Думала. В самые тёмные ночи после возвращения, когда вспоминала слишком многое сразу, но одно дело — подозрение, которое можно отогнать, и совсем другое — когда его произносят в кабинете отца, рядом с его картами, с его плащом у двери и с дядей, который слишком поздно понял, что болезнь могла быть не болезнью.

— Значит, они могли начать не с меня, — сказала я.

Адриан сжал челюсть.

— Они могли начать с Вейров задолго до твоего брака.

— Тогда я хочу знать не только, кто готовил мою казнь, — сказала я. — Я хочу знать, кто первым решил, что дом Вейров должен остаться без хозяина.

Адриан кивнул. Жёстко. С удовлетворением.

Потом подошёл к книжному шкафу, надавил на резную боковую планку, и одна из нижних дверец щёлкнула. Я вздрогнула. Я не знала об этом тайнике, а ведь в детстве облазила этот кабинет так тщательно, что однажды нашла под диваном старую пуговицу, засушенный лист и записку отца Адриану с фразой: «Если ещё раз назовёшь мою дочь слишком мягкой, я пришлю её к тебе на месяц, и вы оба пожалеете».