В первой жизни меня убедили, что этот дом мрачен.

Теперь я поняла: он просто никогда не умел льстить.

— Домой? — тихо спросил Каэль.

Я посмотрела на ворота. На белого ворона. На чёрные шипы в железе. На окна, за которыми когда-то горел свет в кабинете отца, а потом долгие годы стояла такая тишина, будто дом тоже не хотел разговаривать с теми, кто пришёл после него.

— Домой, — сказала я.

Томас открыл нам сам.

Он был в тёмном пальто, наспех наброшенном поверх ночной одежды, волосы у висков сбились, на лице явно отпечаталась бессонная ночь, но поклонился он так ровно, будто ждал меня не среди ночи после бала, а много лет подряд.

— Леди Вейр, — сказал он.

Два слова. А горло у меня сжалось сильнее, чем на балу, чем в карете, чем тогда, когда я увидела разорванный терновый круг на второй записке.

Леди Вейр.

Не герцогиня Морвен. Не дочь графини Элсмер, и тем более не бедная девочка, которой нужно простить отчима, пожалеть мать и довериться красивому мужчине, потому что так удобнее всем вокруг. Просто леди Вейр. Наследница дома, который пусть и молчал слишком долго, но всё-таки дождался, когда я вернусь.

— Томас, — ответила я.

Он взглянул на Каэля, но не задал ни одного вопроса. Хороший слуга старого дома знал, что вопросы иногда стоят дороже ответов, а Томас, кажется, умел считать не хуже любого казначея, когда речь шла о безопасности Вейров.

— Кабинет вашего отца готов, миледи. Я также отправил человека к лорду Адриану, как было приказано.

Я кивнула. Адриан покинул дворец раньше меня: ещё во время бала его срочно вызвали по делам, и тогда я не придала этому особого значения. Теперь же всё произошедшее за ночь заставляло относиться с подозрением даже к самым обычным совпадениям.

— Когда он приедет?

— Если получил сообщение до рассвета, к полудню будет здесь.

Я почти улыбнулась, потому что очень хорошо представила дядю, который получает короткое сообщение, несколько секунд молча смотрит на слугу, потом начинает ругаться, седлать коня и отдавать приказы одновременно. У Адриана вообще был талант превращать тревогу в шум, а заботу — в распоряжения, от которых у окружающих почему-то сразу появлялось желание стоять ровнее.

— Значит, к завтраку, — сказала я.

— Лорд Адриан не любит опаздывать.

— Нет. Он любит появляться так, чтобы все остальные поняли, что уже опоздали.

Каэль коротко посмотрел на меня.

— Семейная черта?

— Надеюсь.

Я вошла в дом.

Особняк встретил меня запахом камня, старой бумаги, сухих трав и холодного железа. Не уютом, нет. Не мягкостью, не теплом, не тем домашним запахом, о котором пишут в письмах девочки из счастливых семей. Чем-то лучше.

В холле ещё висел охотничий плащ отца. Тёмная ткань, серебряная застёжка, вышитый у воротника белый ворон. Я остановилась перед ним, но не коснулась. Пока не могла, потому что если бы коснулась, могла не выдержать, а мне сегодня и так слишком часто приходилось доказывать себе, что я стою на ногах не только потому, что платье хорошо держит спину.

— Его не убрали, — сказала я.

Томас опустил взгляд.

— Никто не посмел.

Вот так, подумала я.

Рован посмел забрать ключи от комнат. Селеста посмела забыть дорогу сюда. Кассиан посмел надеть на меня своё имя. Ливия посмела украсть кулон. А старые слуги не посмели снять плащ мёртвого хозяина, потому что иногда верность была тише предательства, но жила дольше.

— Разбудите только тех, кому доверяете, — сказала я, всё ещё глядя на плащ. — Остальные пусть думают, что я приехала после бала отдохнуть. Завтра никто из людей Элсмеров не должен войти в дом без моего разрешения.

— Будет исполнено, миледи.

— И ещё, Томас.

— Да?

Я достала из рукава записку и показала ему знак. Разорванный терновый круг, выведенный чёрными чернилами, выглядел на тонкой бумаге почти грязно. Не просто неправильно, а именно грязно, будто кто-то нарочно провёл пальцем по семейной ране.

Старик побледнел.

— Вы знаете, что это значит? — спросила я.

Томас долго смотрел на бумагу. Дольше, чем мне понравилось, и только потом поднял глаза, но в них было не знание.

— Нет, миледи. Но ваш отец однажды сказал: если кто-то нарисует терн разомкнутым, нужно звать лорда Адриана и закрывать нижние двери.

— Какие нижние двери?

— Те, к которым у меня нет ключей.

Каэль, до этого молчавший, поднял глаза.

Я медленно сложила записку. Странное дело, но за последние дни слова «дверь», «ключ», «нижний» и «архив» начали звучать в моей жизни слишком часто, чтобы всё ещё казаться обычными словами. В детстве я любила ключи. У отца на поясе иногда висела целая связка, и каждый ключ обещал что-то интересное: кабинет, библиотеку, комнату с картами, старый сундук, где хранились вещи его матери, а вот спустя годы ключи обещали не интересное, а опасное.

— Значит, утром начнём с них, — сказала я.

Томас поклонился.

— Как прикажете.

Я устала так сильно, что усталость уже не ощущалась телом. Она стала частью воздуха. Каждое движение давалось ровно, будто я шла по тонкому льду и знала: если остановиться, провалюсь, и поэтому я не останавливалась. Отдала распоряжения. Сняла перчатки. Забрала записки. Прошла к кабинету отца.

Каэль проводил меня до двери.

Не дальше.

— Отдохните, — сказал он.

— Это приказ?

— Просьба.

— У вас всё ещё плохо получается.

— Я учусь.

Я посмотрела на него. В полумраке дома Вейров он казался не чужим, но и не своим. Скорее человеком, который стоял у порога и ждал, пока дом сам решит, пустить ли его глубже. И, что совсем раздражало, он действительно ждал. Не входил следом, не спрашивал, где поставить охрану, не говорил, что комната должна быть проверена его людьми. Просто стоял.

— Вы останетесь? — спросила я.

— Если вы позволите.

— В доме Вейров?

— У ворот. В доме — только если понадобится.

Я хотела сказать, что это лишнее, что я не ребёнок, не пленница и точно не та девочка, которая стояла в библиотеке рядом с чужим плащом, пока Кассиан смеялся в зале. Не сказала. В первой жизни я слишком часто отправляла прочь тех, кто мог помочь. Вежливо, с достоинством, с глупой верой, что самостоятельность означает одиночество.

— Останьтесь, — сказала я.

Каэль чуть склонил голову.

— До рассвета.

— До Адриана.

— Тогда до Адриана.

Я вошла в кабинет и закрыла дверь.

Только там, среди карт, старых книг и стола, за которым когда-то сидел отец, я позволила себе опереться ладонью о край кресла. Не сесть, не упасть, не закрыть лицо руками, хотя всё это было бы, честно говоря, очень приятно. Просто удержаться.

На стол я положила обе записки.

«Белый ворон проснулся раньше срока.

Тот, кто умер следом, уже рядом с ней.

Значит, время треснуло не только для девочки Вейр».

Я смотрела на бумагу до тех пор, пока буквы не начали расплываться. Потом всё-таки села в кресло, в котором отец когда-то читал мне письма Адриана и смеялся, когда я спрашивала, почему дядя пишет так, будто ругается даже на бумаге.

Утро пришло серым. Без солнца. И это было правильно, потому что дом Вейров не нуждался в любезном свете, чтобы казаться настоящим.

К полудню в кабинете отца горел камин, на столе лежали карты, две записки, старые ключи, найденные Томасом в верхнем шкафу, и тонкая книга семейных печатей, которую принесли из библиотеки. Я успела переодеться в чёрное дневное платье без украшений, кроме кулона, и это платье оказалось удобнее бального хотя бы потому, что в нём можно было дышать, сидеть за столом и злиться без риска порвать шнуровку. Волосы Марта собрала низко, без жемчуга и лент, и в зеркале я увидела не девушку после бала, а наследницу, которая наконец заняла своё место за столом, пусть даже пока плохо понимала, сколько ловушек спрятано под этим столом, за стенами и, возможно, в собственной крови.