– Тем лучше. – Роберт Джордан снова поднял бурдюк. – А вот с этим еще лучше.

– Я страдаю за других.

– Как и положено всем добрым людям.

– А за себя – очень мало.

– У тебя есть жена?

– Нет.

– У меня тоже.

– Но у тебя теперь есть Мария.

– Да.

– Странное дело, – сказал Агустин. – С тех пор как она прибилась к нам после поезда, Пилар стерегла ее от всех нас так строго, прямо как в монастыре кармелиток. Ты даже представить себе не можешь, с какой свирепостью она ее охраняла. А ты пришел – и она отдала ее тебе в подарок. Что ты про это думаешь?

– Все было не так.

– А как тогда?

– Она поручила ее моим заботам.

– А твоя забота проявляется в том, чтобы joder[115] ее всю ночь?

– Если повезет.

– Хороша забота.

– А ты разве не понимаешь, что заботу можно проявлять и так?

– Понимаю, но так о ней позаботиться мог любой из нас.

– Давай больше не будем об этом, – сказал Роберт Джордан. – Я люблю ее всерьез.

– Всерьез?

– Серьезней для меня нет ничего на свете.

– А потом? После моста?

– Она уйдет со мной.

– Ну, тогда пусть никто больше об этом не болтает зря, а вы двое идите в добрый час. – Он поднял кожаный бурдюк и сделал долгий глоток, потом передал бурдюк Роберту Джордану. – Еще только одно, Inglés, можно? – сказал он.

– Конечно.

– Я тоже ее очень полюбил.

Роберт Джордан положил руку ему на плечо.

– Очень, – повторил Агустин. – Очень. Больше, чем кто-нибудь может себе представить.

– Я могу.

– Меня, как я ее увидел, сразу будто молнией ударило, и с тех пор не проходит.

– Могу себе представить.

– Слушай. Я говорю совершенно серьезно.

– Говори.

– Я никогда ее пальцем не тронул и даже не дал ей понять, но я очень ее люблю. Inglés, ты к ней не относись легко. То, что она спит с тобой, еще не значит, что она шлюха.

– Я буду ее любить.

– Верю. Только еще одно: ты не знаешь, какой бы она была, если бы не революция. На тебе ответственность. Вот уж кто действительно настрадался, так это она. Она – не то что мы.

– Я женюсь на ней.

– Нет. Я не про то. Во время революции это не обязательно. Но… – он кивнул, – так было бы лучше.

– Я женюсь на ней, – повторил Роберт Джордан и почувствовал, как ком подступил к горлу. – Я ее сильно люблю.

– Это потом, – сказал Агустин. – Когда будет подходящий момент. Самое важное – что у тебя есть такое намерение.

– Есть.

– Слушай, – сказал Агустин, – я много болтаю о таких вещах, в которые не имею права влезать, но… много у тебя здесь было знакомых девушек?

– Несколько.

– Шлюхи?

– Некоторые – нет.

– Сколько?

– Несколько.

– Ты спал с ними?

– Нет.

– Вот видишь?

– Да.

– Я что хочу сказать – что Марии было нелегко решиться.

– Мне тоже.

– Если бы я думал по-другому, я бы пристрелил тебя прошлой ночью, когда ты лежал с ней. Мы за это часто убиваем.

– Послушай, старина, – сказал Роберт Джордан. – Все получилось так… неофициально только потому, что у нас мало времени. Чего у нас мало, так это времени. Завтра придется воевать. Для меня одного это не имеет значения. Но для нас с Марией это значит, что за оставшееся короткое время мы должны прожить всю нашу жизнь.

– Да, день да ночь – не много, – сказал Агустин.

– Не много. Но был еще вчерашний день, и ночь перед ним, и эта ночь.

– Слушай, – сказал Агустин, – если я могу тебе помочь…

– Нет. У нас все хорошо.

– Если я могу что-нибудь сделать для тебя и для стриженой…

– Нет.

– И то правда – человек мало что может сделать для другого человека.

– Нет. Много.

– Что, например?

– Независимо от того, как пойдет дело сегодня и завтра, во всем, что касается операции, пообещай доверять мне и повиноваться, даже если мои приказы покажутся тебе неправильными.

– Можешь не сомневаться, я доверяю тебе. Особенно после того, как все обернулось с кавалерией и как ты услал лошадь.

– Это все ерунда. Ты видишь, что все, что мы делаем, делается для одной цели. Чтобы победить в войне. Если мы не победим, все остальное теряет смысл. Завтра нам предстоит очень важное дело. Действительно важное. Будет бой. А в бою требуется дисциплина. Потому что многое на самом деле не такое, каким кажется. Дисциплина должна основываться на полном доверии.

Агустин сплюнул на землю.

– Мария и то, о чем ты говоришь, – разные вещи, – сказал он. – Сколько там времени вам ни осталось, вы с ней должны использовать его по-человечески. И если я чем могу тебе в этом помочь, я готов. А что касается завтрашнего, то я буду повиноваться твоим приказам слепо. Если надо будет умереть ради завтрашнего дела, мы сделаем это с легким сердцем и с радостью.

– Я и сам так же чувствую, – сказал Роберт Джордан, – но мне было приятно услышать это от тебя.

– И вот еще что, – сказал Агустин. – Вон тот, там, наверху, – он указал на Простака, – он человек надежный. Что касается Пилар, тут и говорить нечего, ты еще даже не представляешь, насколько на нее можно положиться. На старика Ансельмо тоже. И на Андреса. И на Эладио. Он человек тихий, но верный. Как и Фернандо. Не знаю, что ты о нем думаешь. О нем не скажешь, что он живой, как ртуть, это правда. И унылый он, как вол, который тащит телегу в гору. Но когда доходит до боя и умения выполнять приказы, тут он – es muy hombre[116]! Сам увидишь.

– Тогда, считай, все у нас в порядке.

– Нет. У нас есть два слабых звена. Цыган и Пабло. Но отряд Сордо по сравнению с нами – все равно что мы по сравнению с кучей козьего дерьма.

– Значит, все хорошо.

– Да, – сказал Агустин. – Но лучше бы все случилось сегодня.

– Я тоже предпочел бы покончить со всем сегодня. Но нельзя.

– Думаешь, туго придется?

– Не исключено.

– Но ты, смотрю, не вешаешь носа, Inglés.

– Нет.

– Я тоже. Несмотря на Марию и все прочее.

– А знаешь почему?

– Нет.

– Вот и я не знаю. Может, потому, что день такой? Хороший день.

– Кто знает? А может, потому что нам предстоит дело.

– Наверное, так и есть, – согласился Роберт Джордан. – Но еще не сегодня. Самое главное, самое важное – это чтобы ничего не случилось сегодня.

Еще не закончив фразы, он что-то услышал. Это был отдаленный треск, распространявшийся поверху, выше, чем шелест теплого ветра в верхушках деревьев. Роберт Джордан не был уверен, что ему не показалось, поэтому, даже не закрыв рта, стал внимательно прислушиваться, поглядывая время от времени вверх, на Простака. Вот треск вроде бы послышался снова, но в следующий момент стих. Шум ветра мешал, поэтому Роберт Джордан предельно напряг слух, и сквозь шелест ветвей до него донесся слабый звук.

– Никакой трагедии для меня в том, что я никогда не буду с Марией, нет, – говорил между тем Агустин. – С меня и шлюх довольно, обходился же я раньше.

– Помолчи, – сказал Роберт Джордан. Они лежали рядом, но Роберт Джордан смотрел в сторону и не прислушивался к тому, что говорил Агустин. Тот вдруг испуганно посмотрел на него и спросил:

– Qué pasa?[117]

Роберт Джордан приложил палец к губам, продолжая прислушиваться. Звук донесся снова. Слабый, приглушенный, сухой и далекий. Но теперь сомнений не оставалось. Это была четкая, трескучая пулеметная очередь. Казалось, будто где-то почти за пределами слышимости одна за другой взрываются пачки маленьких петард.

Роберт Джордан посмотрел на Простака, который теперь не прятал голову, его лицо было повернуто к ним, рука лодочкой приставлена к уху, чтобы лучше слышать. Другой рукой он показал на одну из вершин самой высокой гряды.

– Бой идет у Эль Сордо, – догадался Роберт Джордан.