Он почувствовал, что лежавший рядом с ним Агустин с трудом сдерживает кашель, давясь и судорожно сглатывая. И тут, глядя вдоль отливающего синевой пулеметного ствола, дуло которого едва высовывалось в просвет между двумя сосновыми ветками, и продолжая прижимать предохранитель, он увидел, что старший разъезда повернул свою лошадь и указал на лес, в ту сторону, куда уходили следы Пабло. Туда и направилась рысью вся четверка, а Агустин тихо сказал:
– Cabrónes!
Роберт Джордан оглянулся на выступ, за которым скрылся Ансельмо со своей сосенкой.
Тем временем цыган Рафаэль пробирался к ним между скал с двумя холщовыми седельными сумками; винтовка висела у него за спиной. Роберт Джордан жестом показал, чтобы он пригнулся, и цыган вмиг исчез из виду.
– Мы могли убить всех четверых, – тихо сказал Агустин. Он все еще был мокрым от пота.
– Да, – прошептал Роберт Джордан. – Но, если бы мы подняли стрельбу, неизвестно, что было бы дальше.
В этот момент он услышал стук еще одного камня, скатывающегося со скалы, и быстро оглянулся. Ни цыгана, ни Ансельмо видно не было. Он посмотрел на часы, потом – наверх, где был наблюдательный пост. Простак, держа ружье в горизонтальном положении, без конца поднимал и опускал его резкими рывками. У Пабло фора в сорок пять минут, подумал Роберт Джордан и тут же услышал цокот приближающегося отряда кавалеристов.
– No te apures – не беспокойся, – шепнул он Агустину. – Эти проследуют туда же.
Они показались на опушке леса – колонна из двадцати всадников ехала рысью попарно; как и те, первые, все они были в форме и вооружены: с саблями на боку и карабинами в чехлах у седла; колонна углубилась в лес следом за теми, что проехали здесь раньше.
– Tu ves – видишь? – сказал Роберт Джордан Агустину.
– Этих много, – ответил тот.
– И со всеми ними нам пришлось бы иметь дело, если бы мы перестреляли первую четверку, – очень тихо сказал Роберт Джордан. Теперь сердце у него билось ровно, рубашка спереди промокла от растаявшего снега. В груди образовалась пустота.
Яркое солнце пригревало снег, и он таял на глазах. Роберт Джордан видел, как вокруг древесных стволов образуются проталины, поверхность снега перед пулеметом стала рыхлой и словно бы покрылась кружевным узором: сверху снег растапливало солнце, снизу – тепло, шедшее от земли.
Роберт посмотрел в сторону поста, на котором нес дозор Простак, и тот, скрестив руки ладонями вниз, просигналил: «Никого».
Над уступом скалы показалась голова Ансельмо, Роберт Джордан сделал ему знак: можно подойти. Короткими перебежками от скалы к скале, согнувшись, старик приблизился и распластался за пулеметом.
– Много их, – шепнул он. – Много!
– Деревья больше не нужны, – сказал ему Роберт Джордан. – Лесопосадки закончились.
Агустин и Ансельмо ухмыльнулись.
– Ветки свое дело сделали, а сажать деревья сейчас было бы опасно, потому что эти люди могут вернуться, – возможно, они вовсе не так глупы. – Он испытывал потребность говорить, а это служило у него верным признаком того, что только что миновала большая опасность. О том, насколько велика она была, всегда можно было судить по тому, насколько сильным было его последующее желание поговорить. – Хорошая получилась маскировка, правда? – спросил он.
– Хорошая, – подтвердил Агустин. – Хорошая, чтоб этим фашистам ни дна ни покрышки. Четверых из них мы точно могли бы убить. Ты видел? – обратился он к Ансельмо.
– Видел.
– Ты, – Роберт Джордан указал на Ансельмо, – ты должен теперь пойти на вчерашний пост или на какой-нибудь другой, сам выбери, будешь следить за дорогой и докладывать обо всех передвижениях по ней, как вчера. Мы с этим и так уже припозднились. Оставайся там дотемна. Потом возвращайся, и мы пошлем кого-нибудь другого.
– А следы, которые от меня останутся?
– Иди по кромке стаявшего снега. На дороге будет грязное месиво. Постарайся определить по состоянию колеи, много ли машин по ней проехало, и посмотри, нет ли следов от танков. Ничего другого о том, что происходило на дороге раньше, мы все равно узнать не сумеем.
– Можно мне сказать? – спросил старик.
– Конечно.
– С твоего разрешения, не лучше ли мне пойти в Ла Гранху, порасспрашивать, что там было ночью, и поручить кому-нибудь наблюдать за дневными передвижениями и записывать все так, как ты меня учил. Этот человек мог бы прийти вечером и обо всем доложить, или лучше я сам сходил бы снова в Ла Гранху за его записями.
– А ты не боишься наткнуться на кавалеристов?
– Когда снег сойдет, бояться уже будет нечего.
– В Ла Гранхе есть кто-нибудь, кто способен проделать такую работу?
– Есть. Для такой работы найдется. И лучше пусть это будет женщина. В Ла Гранхе у меня много знакомых женщин, на которых можно положиться.
– Наверное, так и есть, – сказал Агустин. – Даже наверняка. А еще есть несколько таких, которые годятся и для другого дела. Может, лучше мне пойти в Ла Гранху?
– Нет, пусть старик идет. Ты умеешь стрелять из пулемета, а впереди еще целый день.
– Я пойду, как только снег растает, – сказал Ансельмо. – А он тает быстро.
– Как думаешь, есть вероятность, что Пабло поймают? – спросил Роберт Джордан Агустина.
– Пабло хитрый, – ответил Агустин. – А мудрого оленя разве без гончих поймаешь?
– Случается, – сказал Роберт Джордан.
– Только не с Пабло, – ответил Агустин. – Конечно, теперь от прежнего Пабло осталась только труха, но недаром же он жив-здоров и благополучно напивается вусмерть вином здесь, в горах, когда стольких других уже давно поставили к стенке.
– Он действительно такой хитрый, как о нем говорят?
– Еще хитрей. Намного.
– Что-то большого ума я за ним пока не приметил.
– Como qué no?[111] Не будь он таким умным, его бы после вчерашнего вечера уже в живых не было. Сдается мне, ты плохо разбираешься и в политике, Inglés, и в партизанской войне. И в том, и в другом первое дело – выжить. Ты видел, как он вчера сумел сохранить себе жизнь? А ведь сколько дерьма наглотался и от меня, и от тебя.
Теперь, когда Пабло снова был в деле, Роберту Джордану не следовало говорить о нем ничего плохого, и он уже пожалел о том, что высказался насчет его ума. Он и сам имел возможность убедиться, насколько хитер Пабло. Ведь именно он сразу сообразил, какой опасностью чреват приказ о подрыве моста. Роберт Джордан не сдержался просто из неприязни к Пабло, и, еще не договорив, уже понял, что был неправ, – издержки его вечной привычки слишком много болтать после пережитого напряжения. Поэтому он сменил тему и обратился к Ансельмо:
– А не опасно идти в Ла Гранху средь бела дня?
– Да не особенно, – ответил старик. – Я же не с военным оркестром пойду.
– И не с колокольчиком на шее, – подхватил Агустин. – И без флага.
– А какой дорогой ты пойдешь?
– Сначала поверху, потом вниз, через лес.
– А если тебя остановят?
– У меня есть документы.
– У всех у нас они есть, только тебе придется быстренько съесть те, которые показывать не следует.
Ансельмо покачал головой и похлопал себя по нагрудному карману.
– Сколько раз я думал об этом, – сказал он. – Но мне никогда не нравилось глотать бумагу.
– А я всегда думал о том, что не мешало бы все наши документы немного сдобрить горчицей, – сказал Роберт Джордан. – У меня наши документы всегда в левом кармане. Фашистские – в правом. Чтобы не ошибиться в критической ситуации.
Должно быть, ситуация как раз и была критической, когда старший того, первого разъезда указал на вход в расщелину, не зря же все они теперь так разболтались. Чересчур разболтались, подумал он.
– Послушай, Роберто, – сказал Агустин, – говорят, будто правительство с каждым днем все правеет. Что там, в Республике, уже не говорят друг другу «товарищ», а говорят «сеньор» или «сеньора». Не сближаются ли твои карманы?
