– У тебя очень красивое лицо, – сказал он Марии. – Хотел бы я посмотреть на тебя до того, как тебе остригли волосы.
– Они отрастут, – ответила она. – Через полгода снова станут длинными.
– Видел бы ты ее тогда, после поезда. Она была такой уродиной, что тебе тошно бы стало.
– Ты чья женщина? – спросил Роберт Джордан, стараясь держать себя в руках. – Пабло?
Она взглянула на него и расхохоталась, а потом хлопнула по коленке.
– Пабло? Ты видел Пабло?
– Тогда Рафаэля? Рафаэля я видел.
– И не Рафаэля.
– Она ничья, – сказал цыган. – Она вообще странная. Ничья. Но готовит хорошо.
– Так ты действительно ничья? – спросил Роберт Джордан.
– Ничья. Совершенно ничья. Ни в шутку, ни всерьез. И не твоя тоже.
– Нет? – переспросил Роберт Джордан, чувствуя, как комок снова подкатывает к горлу. – Это хорошо. Потому что у меня нет времени на женщин. Это правда.
– Даже пятнадцати минут? – поддразнил его цыган. – Всего четверти часа?
Роберт Джордан не ответил. Он смотрел на девушку, Марию, и боялся заговорить, чтобы не выдать себя.
Мария посмотрела на него, рассмеялась и вдруг покраснела, но глаз не отвела.
– Ты краснеешь, – сказал Роберт Джордан. – Ты часто краснеешь?
– Никогда.
– Но сейчас же покраснела.
– Тогда я лучше пойду в пещеру.
– Останься, Мария.
– Нет, – сказала она без улыбки. – Теперь я пойду в пещеру.
Она взяла пустую сковороду и собрала вилки, двигаясь неуклюже, как жеребенок, но в то же время с особой грацией молодого животного.
– Кружки еще нужны? – спросила она.
Роберт Джордан продолжал смотреть на нее, и она снова покраснела.
– Не заставляй меня краснеть, – сказала она. – Мне это не нравится.
– Оставь кружки, – сказал цыган. – На вот. – Он зачерпнул из каменной миски полную кружку вина и протянул Роберту Джордану, который смотрел, как девушка, втянув голову в плечи, идет к пещере с тяжелой сковородой в руках.
– Спасибо, – сказал Роберт Джордан. Теперь, когда она ушла, его голос снова звучал обычно. – Это последняя. Уже хватит.
– Надо прикончить миску, – ответил цыган. – Там еще полбурдюка осталось. Мы одну лошадь под завязку вином навьючили.
– Это была последняя вылазка Пабло, – добавил Ансельмо. – С тех пор он больше ничего не сделал.
– Сколько вас всего? – спросил Роберт Джордан.
– Семеро и еще две женщины.
– Две?
– Да, еще mujer[10] Пабло.
– И где она?
– В пещере. Девчонка-то стряпает так себе. Я ее похвалил, только чтобы сделать приятное. Но вообще-то она в основном помогает mujer Пабло.
– Ну и какая она, эта mujer Пабло?
– Дикая, – ухмыльнулся цыган. – Настоящая дикарка. Если тебе Пабло кажется уродом, посмотри на его жену. Но храбрая. В сто раз храбрее Пабло. Только очень страшная.
– Пабло поначалу тоже был храбрым, – сказал Ансельмо. – Тогда с ним шутки были плохи.
– Он убил больше народу, чем холера, – подхватил цыган. – В начале войны Пабло угробил людей больше, чем тиф.
– Но он уже давно стал muy flojo[11], – продолжил Ансельмо. – Слабохарактерный. И очень боится смерти.
– Наверное, из-за того, что сам столько народу сгубил вначале, – философски заметил цыган. – Больше, чем бубонная чума.
– И еще из-за богатства, – добавил Ансельмо. – К тому же он слишком много пьет. Ему теперь хочется одного – уйти на покой этаким матадором, matador de toros. Но уйти он не может.
– Если он уйдет на ту сторону, у него отберут лошадей и отправят в армию, – пояснил цыган. – По мне, так в армии служить ничуть не лучше, я не рвусь.
– Потому там и нет ни одного цыгана, – сказал Ансельмо.
– А что им там делать? – спросил цыган. – Кому охота служить в армии? Мы что, делаем революцию, чтобы служить в армии? Драться – это я всегда готов, а в армии служить – нет уж, спасибо.
– А где сейчас остальные? – спросил Роберт Джордан. После вина он чувствовал себя довольным, сонным и лежал, навзничь растянувшись на мягкой хвойной подстилке и сквозь верхушки деревьев наблюдая, как над горами в высоком испанском небе плывут маленькие облака.
– Двое спят в пещере, – ответил цыган. – Двое стоят на карауле там, вверху; у нас там пулемет. Один – на нижнем посту. Спят все, наверное.
Роберт Джордан перекатился на бок.
– Что за пулемет?
– Да какое-то необычное у него название, – ответил цыган. – Вылетело сейчас из головы. Автоматический.
Должно быть, ручной пулемет, подумал Роберт Джордан.
– Сколько он весит? – спросил он.
– Один человек унесет, но тяжело будет. У него три складные ножки. Мы его взяли во время последней серьезной вылазки. Той, что была перед вином.
– А патронов к нему у вас сколько?
– Считать не пересчитать, – ответил цыган. – Целый ящик. Неподъемный.
Похоже, с полтысячи, подумал Роберт Джордан.
– А заряжается он как – дисками или лентами?
– Жестянками такими, которые насаживаются сверху.
Черт, ручной пулемет Льюиса, догадался Роберт Джордан.
– Ты что-нибудь понимаешь в пулеметах? – спросил он старика.
– Nada, – ответил тот. – Ничего.
– А ты? – обратился он к цыгану.
– Они строчат с огромной скоростью и раскаляются так, что руки сжечь можно, – с гордостью поведал цыган.
– Ну, это каждый дурак знает, – презрительно отозвался Ансельмо.
– Может, и так, – сказал цыган, – но он спросил, что я знаю про máquina, я ответил. – И добавил: – А еще, в отличие от обычного ружья, он стреляет сам, пока держишь палец на спуске.
– Если его не заест, не кончатся патроны или ствол не расплавится, – сказал Роберт Джордан по-английски.
– Что ты сказал? – переспросил Ансельмо.
– Да так, ничего, – ответил Роберт Джордан. – Просто с будущим парой слов по-английски перекинулся.
– Чудеса да и только, – сказал цыган, – разговаривать с будущим на Ingles. Может, ты еще и по руке гадать умеешь?
– Нет, – ответил Роберт Джордан и зачерпнул еще кружку вина. – А вот если ты умеешь, я бы не прочь, чтобы ты погадал мне по руке и сказал, что со мной будет в ближайшие три дня.
– Mujer Пабло гадает по руке, – сказал цыган. – Но она такая злющая и такая дикая, что не знаю, согласится ли.
Роберт Джордан сел и отпил вина.
– Ну, пора, видно, познакомиться с этой mujer, – сказал он. – Если она такая страшная, как ты говоришь, лучше сразу с этим покончить.
– Я к ней не пойду, – заявил Рафаэль. – Она меня терпеть не может.
– Это почему?
– Считает бездельником.
– Какая несправедливость, – поддел его Ансельмо.
– И вообще не любит цыган.
– Да не может быть! – опять съязвил Ансельмо.
– В ней самой есть цыганская кровь, – сказал Рафаэль. – Так что она знает, о чем говорит. – Он ухмыльнулся. – Но язык у нее – настоящее жало, скажет чего – как хлыстом стеганет. С любого шкуру спустит. И на ремни порвет. Страшная ведьма.
– Как же она ладит с девушкой, с Марией? – спросил Роберт Джордан.
– Неплохо. Та ей нравится. Но не дай бог кому-нибудь всерьез приблизиться к ней… – Он покачал головой и цокнул языком.
– Она очень хорошо относится к девушке, – сказал Ансельмо. – Заботится о ней.
– Когда мы подобрали девчонку после взрыва поезда, она была не в себе, – сказал Рафаэль. – Не разговаривала и все время плакала, а если кто-нибудь до нее дотрагивался, дрожала, как бездомный щенок под дождем. Только постепенно стала приходить в себя. А потом совсем оклемалась. Теперь с ней все в порядке. Ты же видел, когда она с тобой разговаривала, что с ней все хорошо. Мы тогда, после взрыва, хотели было бросить ее. Сам понимаешь – кому охота задерживаться ради такого жалкого чучела, от которого никакого проку? Но старуха привязала ее веревкой и, когда девчонка совсем уже не могла идти, стегала ее концом этой веревки, чтоб шла дальше. А когда та и в самом деле упала замертво, взвалила себе на плечо и понесла. Потом и у старухи кончились силы, тогда я понес. Лезть-то приходилось высоко на гору, в страшную жару, да еще через дрок колючий продираться. Когда и я уже не мог, Пабло подхватывал ее. Но слышал бы ты, как костерила нас старуха, чтобы заставить нести девчонку! – При воспоминании об этом он покачал головой. – Правда, девчонка легонькая, хоть ноги у нее и длинные. Кости, они ж не тяжелые, так что весу в ней было немного. Но когда тащишь в гору, да еще отстреливаться приходится, а потом снова взваливать ее на себя, мало не кажется; а старуха несет карабин и хлещет Пабло веревкой; как только мы останавливаемся и он сваливает девчонку на землю, жена – ружье ему в руки, потом опять заставляет ее поднять, а сама ружье перезаряжает и честит на чем свет стоит, патроны из подсумка достает, в магазин их сует и кроет мужа последними словами. Хорошо, что темнеть уже стало, а скоро и ночь наступила. Но нам крупно повезло, что у них не было кавалерии.
