– Мне очень нравится целоваться, – сказала она. – Но я еще плохо умею.

– Тебе и не нужно уметь.

– Нет, нужно. Если я буду твоей женой, я должна уметь делать все, чтобы всегда тебе нравиться.

– Того, что есть, уже достаточно. Нравиться мне еще больше невозможно. Я бы не знал, что делать, если бы ты нравилась мне еще больше.

– Нет, вот увидишь, – радостно сказала она. – Сейчас мои волосы смешат тебя, потому что они такие чудны́е. Но они отрастают с каждым днем. Вот станут длинными – тогда я не буду такой страшилой, и тогда ты, быть может, полюбишь меня крепко-крепко.

– У тебя чудесное тело, – сказал он. – Самое чудесное в мире.

– Просто оно молодое и тонкое.

– Нет. В прекрасном теле есть какое-то волшебство. Я не знаю, что создает его в одном и не создает в другом теле. Но у тебя оно есть.

– Для тебя, – сказала она.

– Нет.

– Да. Для тебя, всегда для тебя и только для тебя. Но этого мало, я хочу дать тебе больше. Я научусь заботиться о тебе. Только скажи мне правду, земля действительно никогда прежде не плыла под тобой?

– Никогда, – сказал он.

– Вот теперь я счастлива. Теперь я по-настоящему счастлива. А ты сейчас думаешь о чем-то другом? – спросила она.

– Да. О своей работе.

– Вот если бы у нас были лошади! – сказала Мария. – Я так счастлива, что мне хочется быстро нестись на хорошей лошади, и чтоб ты скакал рядом со мной, и чтобы мы мчались все быстрей и быстрей, галопом, и никогда не обгоняли моего счастья.

– Можно посадить твое счастье на самолет, – рассеянно отозвался он.

– И лететь за ним высоко-высоко в небе, как те маленькие истребители, сверкающие на солнце, – подхватила она. – И петлять, и кувыркаться. Qué bueno! – Она рассмеялась. – Мое счастье их даже не заметило бы.

– У твоего счастья крепкие нервы, – сказал он, слушая ее лишь вполуха.

Потому что он был уже не здесь. Он шел рядом с ней, но голова его была теперь занята мостом, и будущую операцию он видел ясно и четко, словно предмет съемки через хорошо сфокусированный объектив фотоаппарата. Он представлял себе оба поста и наблюдающих за ними Ансельмо и цыгана. Он видел дорогу – пустой и когда по ней идет движение. Он видел, где нужно расположить два ручных пулемета, чтобы охватить как можно более широкую зону обстрела, и думал, кому поручить стрельбу из них: в конце я буду стрелять сам, а кто вначале? Он мысленно закладывал взрывчатку, закреплял шашки деревянными клиньями и соединял проводами, втыкал капсюли и подсоединял к ним запалы, протягивал шнуры, цеплял их за крюки и тянул обратно, туда, где поместил старый ящик с детонатором, а потом он начал думать о том, что могло случиться и что могло пойти не так. Прекрати, одернул он себя. Ты только что был с этой девушкой, и теперь голова у тебя ясная, какой и должна быть, а ты начинаешь волноваться. Одно дело думать о том, что ты должен сделать, другое – волноваться. Не волнуйся. Ты не должен волноваться. Ты знаешь, что, возможно, придется делать, и знаешь, что может случиться. Конечно, может.

Ты пошел на это, зная, за что сражаешься. Ты сражаешься именно против того, что делаешь сейчас сам и что вынужден делать каждый раз ради любой возможности приблизить победу. Вот теперь придется использовать людей, которые ему нравятся, так же, как ради достижения успеха военной операции используют войска, к которым не испытывают вообще никаких чувств. Пабло, совершенно очевидно, – самый умный из них. Он сразу сообразил, насколько это опасно. Женщина была всей душой за, она и сейчас за, но постепенно и до нее доходит, что предстоит на самом деле, и это уже сильно сказалось на ней. Сордо все понял с самого начала и сделает все, что нужно, но ему это нравится не больше, чем самому Роберту Джордану.

Значит, ты думаешь не о том, что станется с тобой, а о том, что может случиться с женщиной, с девушкой и со всеми остальными. Ладно. А что случилось бы с ними, если бы ты не пришел сюда? А что происходило с ними до того, как ты здесь появился? Ты не должен думать об этом. Ты не несешь за них ответственности за пределами операции. Не ты отдавал приказ. Приказ отдал Гольц. А кто такой Гольц? Отличный генерал. Лучший из всех, под чьим командованием тебе довелось служить. Но должен ли человек выполнять невыполнимые приказы, зная, к чему они ведут? Даже если эти приказы исходят от Гольца, который представляет не только армию, но и партию? Да. Он должен их выполнять, потому что только в ходе их выполнения станет ясно, действительно ли они невыполнимы. Как можно утверждать, что они невыполнимы, пока не попытаешься их выполнить? Где бы все мы оказались, если бы каждый, получая приказ, заявлял, что он невыполним? Где бы все мы были, если бы на любой приказ просто отвечали: «Это невыполнимо»?

Он навидался командиров, для которых все приказы были невыполнимы. Например, эта свинья Гомес, там, в Эстремадуре. Он навидался наступлений, в которых фланги не двигались вперед, потому что якобы это было невозможно. Нет, он исполнит то, что ему приказано, и если ему нравятся люди, с которыми придется это делать, что ж, тем хуже для него.

Любое задание, которое они, партизаны, выполняли, навлекало дополнительную опасность и несчастья на людей, которые их укрывали и им помогали. Ради чего? В конце концов ради того, чтобы исключить опасность из своей жизни навсегда и чтобы их страна стала хорошим местом для жизни. И как бы банально это ни звучало, это – правда.

Если Республика проиграет, тем, кто верил в нее, будет невозможно оставаться в Испании. Неужели и впрямь невозможно? Да, он знал это, потому что видел, что происходило в краях, уже занятых фашистами.

Пабло – свинья, но остальные – прекрасные люди, и разве не предательство втравлять их в это дело? Возможно. Но если они его не сделают, через неделю два кавалерийских эскадрона явятся сюда, в горы, и все равно сметут их.

Нет. Никто не выиграет от того, что их оставят в покое. Разве что будет соблюдено право каждого человека делать свой выбор без какого бы то ни было постороннего вмешательства. Ведь он верит в этот принцип, разве нет? Да, верит. А как же тогда быть с плановым обществом и всем прочим? А это уже решать другим. У него после войны найдутся свои дела. Сейчас он сражается в этой войне потому, что она началась в стране, которую он любит, и потому что он верит в Республику, а если она падет, для людей, которые в нее верят, жизнь станет невыносимой. Коммунистической дисциплине он подчиняется только на время войны. Здесь, в Испании, коммунисты установили наилучшую, самую здравую и разумную для ведения войны дисциплину. И он подчинился этой дисциплине на военное время, потому что с точки зрения ведения войны их партия была единственной, чью программу и чью дисциплину он мог уважать.

Каковы же тогда были его политические убеждения? А их у него в настоящий момент не было, признался он себе и подумал: только никому об этом не говори. И даже мысли такой не допускай. А что ты собираешься делать потом? – спросил он себя. Вернусь домой и буду, как раньше, зарабатывать на жизнь преподаванием испанского языка, а еще я собираюсь написать правдивую книгу. Ну конечно. Уверен, что это будет легко.

Хорошо бы поговорить о политике с Пабло. Было бы очень интересно проследить развитие его политических взглядов. Вероятно, это классическое движение слева направо, как у старины Лерру. Пабло вообще очень похож на Лерру. Прието тоже не лучше. И Пабло, и Прието почти одинаково верят в окончательную победу. У них у всех политическая психология конокрадов. Сам он верил в республику как форму правления, но эта Республика должна будет избавиться от шайки конокрадов, которая завела ее в тупик, когда началось восстание. Есть ли другой народ, чьи вожаки были бы ему такими же врагами?

Враги народа. Не следовало бы употреблять это выражение. Таких определений-ловушек нужно избегать. Вот лишь одно из последствий его близости с Марией. Он успел было стать таким же лицемерным и ограниченным в своем политическом мышлении, как какой-нибудь закоснелый баптист, и выражения типа «враг народа» – всякие прочие революционно-патриотические clichés – сами собой лезли в голову безо всякого критического осмысления. Его разум уже пользовался ими бездумно. В них безусловно есть смысл, однако, употребляя их, слишком легко сделать скоропалительные выводы. Но после прошлой ночи и сегодняшнего дня голова его в этом отношении работает все яснее и яснее. Странная вещь фанатизм. Чтобы стать фанатиком, нужно быть абсолютно уверенным в своей правоте, а ничто не способствует сознанию собственной правоты и праведности так, как воздержание. Воздержание – враг ереси.