– Тогда дай мне карабин, – предложил он и, когда Пабло отдал ему ружье, закинул его на плечо; его спутники пошли вперед, подъем был тяжелым, все трое, подтягиваясь на выступах, карабкались по гранитной скале к ее верхнему краю, перевалив через который оказались на зеленой опушке леса.

Они стали огибать этот маленький лужок; теперь, без тяжелого мешка, под которым спина насквозь промокала от пота, ощущая за плечом лишь приятную жесткость карабина, Роберт Джордан шел легко и заметил, что трава в нескольких местах выщипана, а кое-где в земле видны ямки от колышков. По следам в примятой траве можно было также понять, что здесь водили к ручью на водопой лошадей, о присутствии лошадей свидетельствовали и кучки свежего навоза. Значит, здесь они пасут их по ночам, а днем прячут от посторонних глаз в лесу, подумал он. Сколько же лошадей у этого Пабло?

Он вспомнил теперь то, что увидел раньше, но чему не придал значения: штаны у Пабло были до мыльного блеска затерты на коленях и на внутренней поверхности бедер. Интересно, есть у него хоть пара башмаков или он и верхом ездит в альпаргатах[5], подумал он. Должно быть, у него имеется полная экипировка. Но мне не нравится эта его тоска. Тоска – это плохо. Тоска предвещает либо дезертирство, либо измену. Именно тоска предшествует предательству.

Где-то впереди, в лесу, заржала лошадь, а потом сквозь узкие просветы между коричневыми стволами сосен, густые, почти смыкающиеся кроны которых едва-едва пропускали солнечный свет, он увидел загон, обнесенный двумя рядами веревки, закрепленной вокруг стволов. Почуяв приближение людей, лошади повернули головы в их сторону; на земле возле дерева с внешней стороны загона были сложены седла, накрытые брезентом.

Подойдя к загону, его спутники, которые несли поклажу, остановились, и Роберт Джордан понял, что должен выразить восхищение лошадьми.

– Да-а, – сказал он. – Красавцы. – И, повернувшись к Пабло, добавил: – Значит, у тебя – своя кавалерия?

Лошадей в загоне было пять: три гнедых, рыжая и буланая. Сначала внимательно обведя взглядом всех, Роберт Джордан стал осматривать каждую в отдельности. Пабло и Ансельмо знали им цену, и пока Пабло любовно смотрел на них, гордый и даже не такой теперь тоскливый, старик вел себя так, словно именно он преподнес Джордану этот великий сюрприз.

– Ну, как тебе? – спросил он.

– Всех их я сам отбил, – сказал Пабло, и Роберт Джордан порадовался тому, что в его голосе звучала теперь не тоска, а гордость.

– Вот этот, – ответил Роберт Джордан, указывая на одного из гнедых, крупного жеребца с белой отметиной на лбу и белым носком на передней ноге, – хорош!

Это был действительно красивый конь, словно сошедший с полотна Веласкеса.

– Они все хороши, – сказал Пабло. – Ты разбираешься в лошадях?

– Да.

– Тем лучше. Замечаешь какой-нибудь дефект у одной из них?

Роберт Джордан понял: вот она, настоящая проверка документов неграмотным человеком.

Все лошади по-прежнему стояли, повернув головы к людям. Роберт Джордан поднырнул под веревку и похлопал буланую по ляжке. Потом, прислонившись к веревочному ограждению, стал наблюдать за лошадьми, кружившими по загону; постояв еще с минуту после того, как они остановились, он наклонился и вылез обратно.

– Рыжая прихрамывает на правую заднюю, – сказал он Пабло, не глядя на него. – Трещина в копыте, но если правильно подковать, дальше расходиться не будет – правда, только если не ездить по очень твердой земле.

– Мы уже взяли ее с этой трещиной, – сказал Пабло.

– У самого лучшего твоего жеребца, того, что с белой отметиной, припухлость над верхней частью голени, мне это не нравится.

– Ерунда, – ответил Пабло. – Ушибся дня три тому назад. Если бы там что-то было, уже проявилось бы.

Он сдернул брезент и показал седла: два простых пастушьих, вроде американских ковбойских, одно богато украшенное, обтянутое кожей ручной выделки, с тиснением и тяжелыми закрытыми стременами, и два черных армейских.

– Мы убили двоих из guardia civil[6], – объяснил он происхождение черных седел.

– Это крупная добыча.

– Они спешились на дороге между Сеговией и Санта-Мария-дель-Реал. Чтобы проверить документы у возницы. Так что нам удалось убить их, не поранив лошадей.

– И много вы убили гражданских гвардейцев?

– Несколько, – ответил Пабло. – Но только у этих двоих удалось взять лошадей невредимыми.

– Это Пабло пустил под откос поезд под Аревало, – вставил Ансельмо. – Его рук дело.

– С нами был иностранец, взрывал он, – сказал Пабло. – Ты его знаешь?

– Как его зовут?

– Не помню. Чудно́е какое-то имя.

– А как он выглядел?

– Светловолосый, как ты, но не такой высокий, с огромными руками и перебитым носом.

– Кашкин, – догадался Роберт Джордан. – Скорее всего, Кашкин.

– Да, – согласился Пабло. – Что-то вроде того. Очень чудно́е имя. Что с ним сталось?

– Погиб в апреле.

– Еще один, – мрачно сказал Пабло. – Все мы этим кончим.

– Все люди этим кончают, – заметил Ансельмо. – Всегда так было. Что с тобой, парень? Чего это ты скис?

– Они очень сильны, – сказал Пабло. Казалось, он разговаривает сам с собой, уныло глядя на лошадей. – Ты не понимаешь, насколько они сильны. Мне кажется, что день ото дня они становятся все сильнее. Все лучше вооружены. У них все больше боеприпасов. А у меня – только вот эти лошади. Чего мне ждать? Только того, что меня затравят и убьют. Больше ничего.

– Ты сам травишь не хуже, чем травят тебя, – сказал Ансельмо.

– Нет, – ответил Пабло. – Больше – нет. А если нам теперь придется оставить эти горы, куда мы пойдем? Ответь мне. Куда?

– В Испании много гор. Уйдешь отсюда – есть Сьерра-де-Гредос.

– Нет, с меня хватит, – сказал Пабло. – Устал я от этой травли. Мы здесь уже обжились. А если вы взорвете мост, на нас объявят охоту. Тогда они узнают, что мы здесь, пошлют самолеты и выследят нас. А потом отправят марокканцев по наши души – и придется уходить. Я устал от всего этого. Слышишь? – Он повернулся к Роберту Джордану. – Какое право имеешь ты, иностранец, приходить и говорить мне, что я должен делать?

– Я не говорил тебе, что ты должен делать, – ответил Роберт Джордан.

– Но будешь говорить. Так-то вот. В этом все зло.

Он указал на тяжелые мешки, которые они положили на землю, пока разглядывали лошадей. Вид лошадей, судя по всему, и разбередил в нем эти мысли, а то, что Роберт Джордан знал толк в лошадях, развязало ему язык. Теперь они втроем стояли возле веревочного загона; разрозненные солнечные блики играли на шкуре гнедого жеребца. Пабло задержал на нем взгляд, а потом пнул ногой тяжелый мешок.

– Вот оно, зло.

– Я только исполняю свой долг, – сказал Роберт Джордан. – Меня послали сюда те, кто командует в этой войне. Я лишь попросил тебя помочь, ты можешь отказаться, я найду других помощников. Да, в сущности, я еще и не просил тебя ни о чем. Я обязан сделать то, что мне приказано, и могу заверить тебя, что это важно. А то, что я иностранец, – не моя вина. Я бы предпочел быть местным.

– Для меня сейчас самое важное – чтобы здесь у нас все не разворошили, – ответил Пабло. – Это мой долг – перед теми, кто вместе со мной, и перед самим собой.

– Перед самим собой. Конечно, – сказал Ансельмо. – Ты давно уже думаешь только о себе. О себе и о своих лошадях. Пока у тебя не было лошадей, ты был с нами. А теперь ты превратился просто в еще одного капиталиста.

– Это несправедливо, – возразил Пабло. – Я постоянно рискую своими лошадьми ради дела.

– Мало рискуешь, – презрительно сказал Ансельмо. – По мне, так очень мало. Украсть – это ты горазд. Хорошо поесть – тоже. Убить – всегда пожалуйста. А вот воевать – нет.

– Твой язык тебя до добра не доведет, старик.

– Да, я – старик, но старик, который никого не боится. И еще я старик, у которого нет лошадей.