Потом Мария опустилась рядом на колени, повторяя:

– Роберто, что с тобой?

Обливаясь потом, он сказал:

– Левая нога сломана, guapa.

– Мы ее перевяжем, – сказала Пилар. – Поедешь вот на этом. – Она указала на одну из вьючных лошадей. – Снимайте поклажу.

Роберт Джордан увидел, что Пабло качает головой, и кивнул ему.

– Езжайте сами, – сказал он. И, обращаясь к Пабло, добавил: – Пабло, подойди сюда.

Обросшее щетиной, лоснящееся от пота лицо склонилось над ним, и в нос Роберту Джордану ударил тяжелый запах Пабло.

– Нам с Пабло надо поговорить, – сказал он Пилар и Марии. – Дайте нам с ним поговорить.

– Очень больно? – спросил Пабло, низко склонившись к Роберту Джордану.

– Нет. Наверное, нерв перебит. Послушай. Уходите. Мое дело – швах, понимаешь? Я только минутку поговорю с девушкой. Когда крикну: «Забирай ее» – подходи и уводи. Сама она не захочет уйти. Я только минутку поговорю с ней.

– Ясно, но времени у нас мало, – сказал Пабло.

– Знаю. Думаю, лучше вам идти на республиканскую территорию, – сказал Роберт Джордан.

– Нет. Я иду в Гредос.

– Подумай своей головой.

– Давай, говори с ней, – сказал Пабло. – Времени в обрез. Мне жаль, что это с тобой случилось, Inglés.

– Но раз уж случилось… – сказал Роберт Джордан. – Ладно, не будем об этом. Но ты все же подумай. У тебя ведь хорошие мозги. Пораскинь ими.

– Уже пораскинул, – ответил Пабло. – Давай, говори с ней быстрее, Inglés. Времени нет.

Отойдя к ближайшему дереву, Пабло стал смотреть вниз, на склон, и дальше, на дорогу, и еще дальше, через пролом моста, на другую сторону ущелья. На серого мерина, оставшегося на склоне, он посмотрел с искренней жалостью. Тем временем Пилар и Мария хлопотали над Робертом Джорданом, сидевшим, привалясь спиной к стволу дерева.

– Разрежь штанину, пожалуйста, – попросил он Пилар. Мария сидела рядом с ним на корточках и молчала. Солнце играло в ее волосах, а лицо искажала гримаса, какая бывает у ребенка, готового вот-вот расплакаться. Но она не плакала.

Пилар достала нож и разрезала его левую штанину от кармана донизу. Отвернув края разрезанной штанины, Роберт Джордан осмотрел свое бедро. Дюймов на десять ниже тазобедренного сустава вздулась багровая опухоль, формой напоминавшая маленький островерхий шалаш; дотронувшись до нее пальцами, он ощутил обломок бедренной кости, упиравшийся в кожу изнутри. Нога неестественно вывернулась. Он посмотрел на Пилар. Выражение лица у нее было таким же, как у Марии.

– Anda, – сказал он ей. – Иди.

Она отошла, низко опустив голову, не сказав ни слова, ни разу не оглянувшись, и Роберт Джордан заметил, как содрогаются у нее плечи.

– Guapa, – сказал он Марии, взяв обе ее руки в свои. – Слушай меня. Мы не поедем в Мадрид…

И тут она заплакала.

– Нет, guapa, не надо, – сказал он. – Слушай. Теперь мы не поедем в Мадрид, но куда бы ты ни поехала, я везде буду с тобой. Понимаешь?

Она ничего не ответила, только притянула его голову к себе обеими руками и прижалась к его щеке.

– Слушай меня внимательно, крольчонок, – сказал он. Он понимал, что надо торопиться, и весь обливался потом, но он должен был сказать это и заставить ее понять. – Сейчас ты уйдешь, крольчонок. Но я уйду вместе с тобой. Пока будет жив один из нас, будем живы мы оба. Ты меня поняла?

– Нет, я останусь с тобой.

– Нет, крольчонок. То, что я должен сейчас сделать, я должен сделать один. Если ты будешь рядом, я не смогу сделать это так, как надо. А если ты уйдешь, я уйду вместе с тобой. Разве ты этого не понимаешь? Любой из нас – это мы оба.

– Я останусь с тобой.

– Нет, крольчонок. Слушай меня. Это нельзя сделать вместе. Каждый делает это в одиночку. Если ты уйдешь, я уйду с тобой. Только так я могу уйти отсюда – вместе с тобой. Ты сейчас уйдешь, я знаю, потому что ты умница и ты добрая. Ты уйдешь сейчас за нас обоих.

– Но мне будет легче, если я останусь с тобой, – сказала она. – Мне так лучше.

– Я знаю. Но сделай это ради меня. Сделай это, потому что из нас двоих только ты можешь это сделать.

– Роберто, ты не понимаешь. А как же я? Для меня будет хуже, если я уйду.

– Конечно, – сказал он. – Тебе так будет тяжелее. Но ведь теперь ты – это и я тоже.

Она промолчала.

Обливаясь по́том, он смотрел на нее и уговаривал, стараясь так, как никогда в жизни еще не старался.

– Сейчас ты уйдешь за нас обоих, – говорил он. – Ты не должна думать только о себе, крольчонок. Ты обязана исполнить свой долг.

Она затрясла головой.

– Теперь ты – это я, – повторил он. – Ты не можешь не чувствовать этого, крольчонок. Послушай, крольчонок, это правда: так я тоже смогу уйти. Клянусь, что это правда.

Она не отвечала.

– Ну вот, ты теперь поняла, – сказал он. – Вижу, что поняла. И сейчас ты уйдешь. Отлично. Ты уже уходишь. Вот ты уже и сама сказала, что уходишь.

Она продолжала молчать.

– Ну вот. Спасибо тебе за это. Сейчас ты встанешь и уйдешь, спокойно, быстро и далеко, и в тебе уйдем мы оба. Теперь положи руку сюда. Теперь положи голову сюда. Нет, совсем положи. Вот так, хорошо. А теперь я положу свою руку сюда. Хорошо. Ты такая умница. Ни о чем больше не думай. Ты делаешь то, что должна. Ты повинуешься. Не мне – нам обоим. Тому мне, который в тебе. И уходишь – за нас обоих. Это правда. В тебе мы уйдем сейчас оба. Как я тебе обещал. Ты умница, и тем, что ты уходишь, ты делаешь доброе дело.

Он кивнул Пабло, который, стоя у дерева вполоборота, поглядывал на него, и тот двинулся к ним, сделав знак большим пальцем Пилар тоже подойти.

– Мы еще поедем когда-нибудь в Мадрид, крольчонок, – сказал он. – Правда. А теперь вставай, иди, и мы уйдем оба. Вставай. Слышишь?

– Нет, – ответила она и крепко обхватила его за шею.

Он заговорил снова, спокойно, рассудительно, но теперь очень властно.

– Встань, – сказал он. – Теперь ты – это и я тоже. Ты – это все, что от меня останется. Вставай.

Она медленно поднялась, плача, низко опустив голову. Потом снова рухнула на колени рядом с ним, потом, когда он повторил: «Встань, guapa», – встала медленно, обреченно.

Пилар держала ее за руку, а она стояла неподвижно.

– Vamonos, – сказала Пилар. – Тебе что-нибудь нужно, Inglés? – Она смотрела на него, качая головой.

– Нет, – ответил он и снова обратился к Марии: – Никаких прощаний, guapa, потому что мы не расстаемся. Пусть в Гредосе все у вас будет хорошо. А теперь иди. В добрый час. Нет, – спокойно и рассудительно сказал он ей вслед, когда Пилар уже вела ее прочь, – не оглядывайся. Ставь ногу в стремя. Да. В стремя. Помоги ей, – попросил он Пилар. – Подсади ее в седло. Вот так.

Пот градом катил с него, он отвернулся и посмотрел на склон, потом опять на девушку, которая уже сидела в седле, рядом – Пилар, чуть позади – Пабло.

– Ну, езжайте, – сказал он. – Езжайте.

Она начала было оборачиваться, но Роберт Джордан сказал:

– Не оглядывайся. Езжай.

Пабло стегнул по крупу лошади концом поводьев, казалось, что Мария вот-вот соскользнет с седла, но Пилар и Пабло ехали по обеим сторонам вплотную к ней, и Пилар поддерживала ее; все три лошади уже поднимались по склону оврага.

– Роберто! – закричала Мария, все же обернувшись. – Позволь мне остаться! Позволь мне остаться!

– Я с тобой, – крикнул в ответ Роберт Джордан. – Я там, с тобой. Мы вместе. Езжай.

Потом они скрылись из виду за изгибом оврага, а он остался лежать, весь мокрый от пота, уставившись в никуда.

Агустин стоял рядом.

– Хочешь, я застрелю тебя, Inglés? – спросил он, низко склонившись к нему. – Quieres?[195] Мне нетрудно.

– No hace falta[196], – ответил Роберт Джордан. – Езжай. Я в порядке.

– Me cago en la leche que me han dado![197] – выругался Агустин. Он плакал, поэтому видел Роберта Джордана как в тумане. – Salud, Inglés.