Они приближались к вершине горы, где длинный участок дороги наискось пересекал такой крутой склон, что Гомес велел Андресу спешиться, и они вдвоем стали толкать мотоцикл вверх по последнему уступу. Сразу за перевалом дорога делала петлю, здесь машины разворачивались в обратном направлении, а слева от нее в окнах большого каменного строения, вырисовывавшегося на фоне ночного неба длинной темной громадиной, мерцал свет.

– Зайдем, спросим, где расположен штаб, – предложил Гомес, и они подвели мотоцикл туда, где с обеих сторон от закрытой двери каменного здания стояло по часовому. Не успел Гомес прислонить мотоцикл к стене, как дверь открылась, и в освещенном дверном проеме появился мотоциклист в кожанке, с полевой сумкой через плечо и «маузером» в деревянной кобуре, болтавшейся у бедра. Дверь закрылась, скрыв свет, мотоциклист в темноте отыскал свой мотоцикл рядом со входом, пробежал с ним несколько шагов, пока, чихнув несколько раз, не завелся мотор, и с ревом умчался по дороге.

Гомес обратился к одному из часовых, охранявших дверь:

– Капитан Гомес из Шестьдесят пятой бригады, – представился он. – Не подскажешь, где найти штаб генерала Гольца, командующего Тридцать пятой дивизией?

– Это не здесь, – ответил часовой.

– А здесь что?

– Comandancia[173].

– Какая Сomandancia?

– Ну… Comandancia.

– Comandancia чего?

– А кто ты такой, чтобы задавать столько вопросов? – сказал в темноте Гомесу часовой. Здесь, на высокогорном перевале, небо было очень ясным и звездным, и теперь, когда осела пыль, Андрес хорошо видел даже в темноте. Внизу, там, где дорога сворачивала направо, на фоне линии горизонта ясно просматривались очертания грузовиков и легковых автомобилей.

– Я капитан Рохелио Гомес из первого батальона Шестьдесят пятой бригады, и я спрашиваю тебя, где находится штаб генерала Гольца, – сказал Гомес.

Часовой чуть приоткрыл дверь.

– Позови капрала – начальника стражи, – крикнул он кому-то внутри дома.

В этот момент из-за поворота дороги показалась большая штабная машина и, подъехав ближе, свернула к каменному зданию, возле которого Андрес с Гомесом дожидались капрала. Машина подкатила и остановилась у входа.

Открылась задняя дверца, из нее вышел крупный мужчина – пожилой, грузный, в непомерно большом берете цвета хаки, таком, какие во французской армии носят chasseurs à pied[174], в шинели, с планшетом и револьвером на длинном ремне, перекинутом наискось поверх шинели, – и, велев шоферу отогнать машину от входа и поставить в укрытие, направился в дом в сопровождении двух офицеров в форме Интернациональных бригад. Он говорил на французском языке, которого Андрес, разумеется, не знал вовсе, а Гомес, будучи раньше парикмахером, знал из него лишь несколько слов.

Когда грузный мужчина вместе с двумя офицерами входил в дом, Гомес в свете, упавшем из открывшейся двери, ясно рассмотрел его лицо и узнал этого человека. Он видел его на политических митингах и часто читал в «Mundo Obrero» его статьи в переводе с французского. Ему были знакомы эти кустистые брови, серые водянистые глаза и тройной подбородок – этот человек был одной из самых видных фигур революционного движения и в свое время руководил восстанием матросов французской эскадры на Черном море. Зная, какой высокий политический пост он занимает в Интернациональных бригадах, Гомес решил, что он конечно же должен знать, где находится штаб Гольца, и сможет объяснить, как им туда доехать. Чего он не знал, так это того, что сделали с ним время, разочарования, горечь личных и политических неудач, неутоленное честолюбие, а также того, что не было ничего опасней, чем обращаться к этому человеку с вопросами. Не зная ничего этого, Гомес шагнул ему наперерез, отсалютовал поднятым кулаком и сказал:

– Товарищ Марти, мы везем донесение генералу Гольцу. Не могли бы вы указать нам, где располагается его штаб? Это очень срочно.

Высокий грузный пожилой человек резко вскинул голову и пристально посмотрел на Гомеса своими водянистыми глазами. Даже здесь, на фронте, в ярком свете голой электрической лампочки, после поездки в открытой машине на свежем воздухе, его серое лицо несло на себе печать разложения. Оно выглядело так, словно его скроили из омертвелой кожи, какая бывает под когтями очень старого льва.

– Что-что вы везете, товарищ? – переспросил он Гомеса по-испански с сильным каталанским акцентом. Покосившись, он скользнул взглядом по Андресу, потом снова перевел его на Гомеса.

– Донесение генералу Гольцу, которое приказано доставить в его штаб, товарищ Марти.

– Откуда доставить, товарищ?

– Из фашистского тыла, – ответил Гомес.

Андре Марти протянул руку за донесением и другими бумагами, мельком взглянул на них и положил в карман.

– Арестовать обоих, – велел он капралу. – Обыскать и привести ко мне, когда я прикажу.

И с донесением в кармане он прошагал внутрь большого каменного здания.

– Что это с ним? – спросил Гомес у одного из часовых.

– Está loco, – ответил тот. – Он сумасшедший.

– Не может быть. Он же очень важная фигура, – сказал Гомес, – политический комиссар Интернациональных бригад.

– Apesar de eso, está loco, – сказал капрал, – несмотря на это, он все равно сумасшедший. Что вы делаете там, в фашистском тылу?

– Оттуда – только этот товарищ, он партизан, – ответил Гомес, пока капрал обыскивал его. – Ему поручено доставить донесение генералу Гольцу. Береги мои документы. И деньги не потеряй, и пулю на шнурке. Ее достали из моей первой раны, у Гвадаррамы.

– Не волнуйся, – ответил капрал. – Все будет лежать в этом ящике. Почему ты у меня не спросил, где штаб Гольца?

– Да мы хотели. Я уже попросил часового позвать тебя.

– Но тут приехал чокнутый, и ты спросил у него. Нельзя его ни о чем спрашивать. Он сумасшедший. Твой Гольц – в трех километрах отсюда: сначала дальше по дороге, потом – направо, к скалам в лесу.

– А ты не можешь нас к нему отпустить прямо сейчас?

– Нет. Мне это будет стоить головы. Я должен отвести тебя к сумасшедшему. А кроме того, твое донесение ведь все равно у него.

– А ты не мог бы кому-нибудь еще сказать про нас?

– Да, – ответил капрал. – Я скажу про вас первому же ответственному лицу, какое увижу. Все знают, что он сумасшедший.

– А я всегда считал его большим человеком, – сказал Гомес. – Одним из тех, кем гордится Франция.

– Может, она им и гордится, – сказал капрал и положил руку на плечо Андресу, – только у него точно не все дома. У него мания расстреливать людей.

– Расстреливать по-настоящему?

– Como lo oyes[175], – сказал капрал. – Этот старик погубил народу больше, чем бубонная чума – mata más que la peste bubunica. Только он не фашистов убивает, как мы. Qué va. С ним шутки плохи. Mata bichos raros[176]. Он убивает редких тварей. Троцкистов. Уклонистов. Всяких диковинных зверей.

Андрес из всего сказанного не понял ни слова.

– Когда мы были в Эскориале, я даже не знаю, сколько народу мы там по его приказу расстреляли, – сказал капрал. – Расстрельные команды ведь составляют из нас. Интербригадовцы своих расстреливать не желают. Особенно французы. Чтобы не было неприятностей, всегда посылают нас. Мы расстреливали французов. Мы расстреливали бельгийцев. Мы расстреливали разных всяких других. Кого только не расстреливали. Tiene mania de fusilar gente[177]. И всегда из-за политики. Он сумасшедший. Purifica más que Salvarsán — чистит получше сальварсана[178].

– Но ты кому-нибудь скажешь про донесение?