– Это твоя забота, – повторил Роберт Джордан. – Меня можешь не считать. А патронов у тебя для твоей новой máquina достаточно?

– Да, – сказал Пабло. – Все, что было у кавалериста, теперь у меня. Я потратил только четыре, чтобы попробовать. Вчера в горах потренировался.

– Ну, мы пошли, – сказал Роберт Джордан. – Надо прийти туда пораньше, чтобы хорошо спрятаться.

– Мы все идем, – сказал Пабло. – Suerte[167], Inglés.

Роберт Джордан мысленно задался вопросом: интересно, что этот мерзавец задумал теперь? Впрочем, уверен, что я это знаю. Ну, что ж, это его дело, не мое. Слава богу, что я не знаком с этими новыми людьми.

Он протянул руку и сказал:

– Suerte, Pablo. – Их ладони сомкнулись в темноте.

Протягивая руку, Роберт Джордан ожидал ощутить что-то вроде прикосновения к пресмыкающемуся или к прокаженному. Он не знал, какова рука Пабло на ощупь. Но его рукопожатие оказалось твердым и искренним, и он ответил ему таким же. В темноте он почувствовал, что у Пабло хорошая рука, и это вызвало у него самое странное за все утро ощущение. Он подумал: теперь мы вроде как союзники. Союзники всегда обмениваются рукопожатиями. Не говоря уж о всяческих наградах и двукратных поцелуях. Хорошо, что у нас до этого не дошло. Наверное, все союзники таковы. Au fond[168] всегда ненавидят друг друга. Странный все-таки этот Пабло.

– Suerte, Пабло, – сказал он и крепко сжал эту неожиданно крепкую, решительную руку. – Я хорошо буду тебя прикрывать. Не беспокойся.

– Я жалею, что взял твои материалы, – сказал Пабло. – Черт меня попутал.

– Зато ты привел то, что нам нужно.

– Я больше не держу на тебя зла за этот мост, Inglés, – сказал Пабло. – И думаю, что все кончится хорошо.

– Чем это вы двое тут занимаетесь? Прямо как maricones[169], – послышался вдруг из темноты голос Пилар совсем рядом. – Только этого тебе не хватало, – сказала она Пабло. – Идем, Inglés, кончай прощаться, пока он у тебя остальную взрывчатку не стырил.

– Не понимаешь ты меня, женщина, – ответил Пабло. – А вот мы с Inglés друг друга понимаем.

– Тебя никто не понимает. Ни Бог, ни твоя собственная мать, – ответила Пилар. – И я тоже. Пошли, Inglés. Попрощайся со своей стриженой и идем. Me cago en tu padre[170], но я уж начинаю думать, что ты боишься встречи с быком.

– Мать твою, – сказал Роберт Джордан.

– Ну да, своей-то у тебя никогда не было, – весело шепнула Пилар. – Ладно, пошли, потому что очень уж мне хочется все это поскорее начать, чтобы поскорее закончить. А ты иди со своими людьми, – сказала она Пабло. – Кто знает, на сколько хватит их железной храбрости? Там у тебя есть парочка таких, которых я и за деньги не взяла бы. Зови их и идите.

Роберт Джордан взвалил на спину мешок и пошел туда, где стояли лошади, к Марии.

– До свидания, guapa, – сказал он. – Скоро увидимся.

Какое-то чувство нереальности происходящего охватило его, словно он уже раньше произносил эти слова или как будто вот-вот должен был подойти поезд, да, это точнее: как будто он ждал поезда, стоя на перроне какого-то вокзала.

– До свидания, Роберто, – сказала она. – Будь очень осторожен.

– Обязательно, – пообещал он. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и мешок скатился у него по спине, ударив его по затылку так, что они больно стукнулись лбами. Ему снова показалось, что и это уже когда-то было.

– Не плачь, – сказал он, чувствуя себя нескладным, не только из-за мешка на спине.

– Я не плачу, – ответила она. – Только ты возвращайся поскорей.

– Не пугайся, когда услышишь стрельбу. Стрельбы будет много.

– Хорошо. Только возвращайся поскорее.

– До свидания, guapa, – неловко сказал он.

– Salud, Роберто.

Роберт Джордан не чувствовал себя таким юным с того времени, когда сел в поезд в Ред-Лодже, чтобы ехать в Биллингз, а оттуда на другом поезде дальше – впервые в школу. Он боялся ехать и не хотел, чтобы кто-нибудь это заметил; на станции, перед тем как проводник поднял с платформы его баул и он уже готов был встать на нижнюю ступеньку вагона, отец поцеловал его на прощание и сказал: «Храни Бог тебя и меня, пока мы будем вдали друг от друга». Отец был глубоко верующим человеком и сказал это просто и искренне. Но усы у него были влажными, и в глазах от волнения стояли слезы; Роберт Джордан так смутился от всего этого – от слез, от слов молитвы, от прощального отцовского поцелуя, – что почувствовал себя вдруг гораздо старше отца, и ему стало почти невыносимо жалко его.

Когда состав тронулся, он стоял на задней площадке и под мерный стук колес увозившего его прочь поезда смотрел, как уменьшаются в размерах вокзал и водонапорная башня и как рельсы, перечерченные шпалами, постепенно сходятся в точке, где еще виднелись вокзал и башня, ставшие совсем крохотными.

Тормозной кондуктор сказал: «Отцу, видать, тяжело с тобой расставаться, Боб».

«Да», – ответил он, глядя на полынь, заросли которой начинались у насыпи, между телеграфными столбами, и достигали пыльного проселка, бежавшего параллельно железной дороге. Он высматривал в них куропаток.

«Наверное, не хочется тебе уезжать в школу?»

«Нет, хочется», – ответил он, и это было правдой.

До той поры это не было правдой, но стало ею именно в ту минуту, и только теперь, в момент другого, уже этого расставания, он почувствовал себя снова таким же молодым, каким был тогда, перед отходом поезда. Сейчас он чувствовал себя совсем юным, очень смущенным и прощался так же неуклюже, как школьник прощается с девочкой на крыльце ее дома, не зная, поцеловать ее или нет. Потом он понял, что смущен не прощанием, а предстоящей встречей. Прощание лишь отчасти было причиной той неловкости, которую он ощущал в ожидании встречи.

Ну вот, опять, сказал он себе. Впрочем, едва ли есть человек, который не чувствовал бы, что он слишком молод для этого. Он не хотел называть «это» никаким определенным словом. Ну, ладно, ладно, сказал он себе, рано еще тебе во второй раз переживать детство.

– До свидания, guapa, – сказал он. – До свидания, крольчонок.

– До свидания, мой Роберто, – ответила она.

Он прошел туда, где стояли Ансельмо с Агустином, и сказал:

– Vamonos.

Ансельмо поднял свой тяжелый мешок. Агустин, при полной выкладке еще с пещеры, стоял, прислонившись к дереву, из-за спины, поверх поклажи, у него торчал ствол пулемета.

– Ладно, – сказал он, – vamonos.

И они втроем зашагали вниз по склону.

– Buena suerte, дон Роберто, – сказал Фернандо, когда троица проходила мимо него цепочкой между деревьями. Сам он сидел на корточках чуть в стороне от того места, где они шли, но произнес это с большим достоинством.

– И тебе buena suerte, Фернандо, – ответил Роберт Джордан.

– Во всех твоих делах, – добавил Агустин.

– Спасибо, дон Роберто, – сказал Фернандо, не обратив никакого внимания на иронию Агустина.

– Не человек, а явление природы, – шепнул Роберту Джордану Агустин.

– Согласен, – ответил Роберт Джордан. – Тебе помочь? Ты навьючился, как ломовая лошадь.

– Нет, не надо, – ответил Агустин. – Как же я рад, что мы наконец начали.

– Говори тише, – сказал Ансельмо. – С этого момента говори мало и тихо.

Они спускались очень осторожно: Ансельмо первый, за ним Агустин, Роберт Джордан замыкал цепочку, ступая очень осмотрительно, чтобы не поскользнуться, чувствуя под веревочной подошвой пожухлую сосновую хвою, иногда спотыкаясь о какой-нибудь корень, выставляя руку вперед, нащупывая холодный металл пулеметного ствола и сложенной треноги, потом, чуть развернувшись, ставя ногу боком, скользя, загребая хвою краем подошвы, снова вытягивая левую руку и касаясь шершавой коры соснового ствола, нащупывая гладкое место на ней, отрывая ладонь от липкой смолы, выступившей из ранее сделанной зарубки, – так продвигались они вниз по крутому лесистому склону к тому месту над мостом, откуда Роберт Джордан и Ансельмо вели наблюдение в первый день.