— Хватит, — говорю я, и мой голос звучит громко, твёрдо, не терпя возражений. — Вы оба ведёте себя как мальчишки. Тим, иди в спальню. Ингвар, отпусти ребёнка. Эйдан, сядь на лавку, пока не упал.

Они оба смотрят на меня, и в их взглядах я вижу удивление, смешанное с чем-то ещё. Но я не отступаю. Я смотрю на них и жду, и в конце концов Ингвар медленно опускает Тима на пол, а Эйдан, пошатываясь, садится на лавку у стены. Тим убегает в спальню, и я слышу, как хлопает дверь, и в комнате становится тихо, так тихо, что я слышу, как потрескивают поленья в очаге.

Я стою между ними, и в этот момент я понимаю, что это только начало.

Глава 14

Я решаю расставить все точки над ï, потому что больше не могу выносить это напряжение, которое висит в воздухе, как туча перед грозой, потому что устала от взглядов, которыми обмениваются два дракона, потому что мой сын заслуживает спокойного дома, а не поля битвы, где вместо оружия — молчание и ревность. Я подхожу к столу, отодвигаю скамью и усаживаюсь между ними, чувствуя, как дерево холодит спину через тонкую ткань рубашки. Ингвар сидит слева, Эйдан — справа, и от обоих исходит такая плотная энергия, что мне кажется, будто я оказалась между двумя кострами, которые вот-вот сольются в один пожар.

Я складываю руки на коленях, выпрямляю спину и смотрю прямо перед собой, потому что если я буду смотреть на кого-то из них, то непременно собьюсь, а этого допустить нельзя.

— Между мной и Эйданом всё закончилось в тот момент, когда я оказалась в подвале его замка, — говорю я, и мой голос звучит ровно, чётко, без единой запинки, хотя внутри меня всё дрожит. — Пути назад нет и не будет никогда.

Краем глаза я замечаю, как Эйдан дёргается, словно от пощёчины. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжимаются в кулаки, и я представляю, как на его скулах заходят желваки, как он задерживает дыхание, как всё его тело напрягается от этих слов. Он не смотрит на меня, он смотрит в пол, и в этом взгляде столько отчаяния, столько бессилия, столько запоздалого раскаяния, что на мгновение мне становится почти жаль его. Почти.

— Поэтому, Ингвар, — продолжаю я, поворачиваясь к мужу, и его золотистые глаза с вертикальным зрачком встречаются с моими, — прошу тебя не воспринимать Эйдана как угрозу нашему браку и перестать так нервничать. Я помогла ему выжить, бросить умирать в лесу я не смогла бы никого. Ни его, ни любого другого. Ты знаешь меня. Ты знаешь, что я не способна на такое.

Ингвар молчит, но я вижу, как его челюсти разжимаются, как плечи чуть опускаются, как напряжение, сковывавшее его всё это время, начинает отпускать. Он не отвечает, но он слышит меня, и это уже что-то.

Я поворачиваюсь к Эйдану.

Он поднимает на меня глаза, и в них столько всего, что я не могу разобрать: боль, тоска, надежда, страх. Он смотрит на меня так, словно ждёт чуда, словно верит, что одно моё слово может всё изменить, что я скажу что-то, что даст ему шанс, что откроет дверь, которую он сам захлопнул много лет назад. Но я не могу дать ему то, чего он хочет. Я не могу вернуть прошлое. Я не могу притвориться, что подвала не было, что голода не было, что изгнания не было. Я не могу забыть. И не хочу.

— И ты, Эйдан, — говорю я, и мой голос звучит чуть мягче, но не теплее, — если и питаешь какие-то иллюзии, оставь их в прошлом. Ты изгнал меня. И теперь, спустя столько лет, когда я нашла своё место в этом мире, когда я построила новую жизнь, когда у меня есть муж и сын, ты появляешься на пороге моего дома и смотришь на меня так, словно ждёшь, что я брошусь тебе на шею. Этого не будет. Никогда.

Эйдан отворачивается, и я вижу, как его плечи опускаются, как он сжимается, как что-то внутри него ломается от этих слов. Он ничего не отвечает, потому что ему нечего ответить.

Я встаю и иду в спальню.

Тесная комната, где мы спим с Тимом, кажется ещё меньше, когда в неё входит Ингвар. Потолок низкий, стены близкие, и даже воздух здесь словно сгущается, становится плотным, тяжёлым. Может быть, дело в том, что нас слишком много в этом маленьком пространстве. А может быть, дело в тяжёлой ауре дракона.

Тим, воодушевлённый тем, что папа приехал, долго не может заснуть. Он вертится, он что-то рассказывает, он просит Ингвара показать огненные фокусы, и муж, сидя на краю кровати, терпеливо объясняет, что фокусы можно показывать только на улице, потому что в доме слишком мало места и слишком много дерева. Тим смеётся, обнимает Ингвара за шею, прижимается к нему, и я смотрю на них, и в моей груди что-то сжимается от нежности и от боли одновременно.

Наконец сон побеждает сына, и он засыпает, уткнувшись носом в подушку, сжимая в руке край одеяла. Ингвар осторожно встаёт, поправляет одеяло, целует его в макушку, и этот жест, такой простой, такой естественный, наполняет меня теплом, которого я давно не чувствовала.

Мы остаёмся один на один.

Эйдан спит на кухне у печи, и я словно слышу его дыхание через стену, ровное и глубокое, но даже это не мешает мне чувствовать, что между мной и Ингваром повисло что-то важное, что-то, что нужно сказать, что-то, что нельзя оставить на потом.

— Мне кажется, нам нужно поговорить, — шепчет муж, и его голос звучит тихо, почти неслышно, но в этой тишине каждое слово отдаётся эхом. — Почему ты сбежала? Ведь это был побег.

Он говорит утвердительно, и его пальцы касаются моего лица, скользят по щеке, по скуле, по виску, совсем как тогда, когда он впервые обернулся человеком при мне, когда я увидела его настоящего, не зверя, не чудовище, а мужчину с усталыми глазами и добрым сердцем. Я закрываю глаза, и память отбрасывает меня на шесть лет назад, в тот день, когда Ингвар предложил мне стать его женой, предложил свой кров и свою защиту, и я, измученная, голодная, беременная, согласилась, потому что не видела другого выхода.

Я не представляла тогда, что он настолько важная персона в этом ледяном краю.

Поэтому, войдя в его дом, я очень удивилась. Огромный замок, вырубленный в скале, с залами, которые освещались факелами, с коридорами, которые уходили вглубь горы, с сокровищницей, полной золота и драгоценных камней, с библиотекой, где хранились книги, написанные на языках, которых я не знала. Я была простой женщиной из другого мира, которая потеряла всё и никого не имела, и вдруг оказалась в центре чужой, могущественной, древней жизни.

У меня уже был приличный срок, и Ингвар не касался меня как мужчина. Он заботился обо мне, он защищал меня, он давал мне всё, что нужно, но между нами не было той близости, которая делает двух людей одним целым. Так было только до того, как я родила Тима и поправилась после родов.

Я хорошо помню тот вечер, когда я уложила сына, а спустя несколько минут открылась дверь и вошёл Ингвар. Он не сказал ни слова, но я сразу поняла, зачем он пришёл, и не почувствовала отторжения. Нас влекло друг к другу, это не было безумием истинной связи, это скорее походило на взвешенный выбор двух взрослых людей, которые прошли через боль, через потери, через одиночество, и нашли друг в друге то, чего им не хватало.

Тогда Ингвар был нежен со мной, хотя я знала, какое в нём пылало пламя, какие бури играли в его сердце. Оттого я и появилась в его доме, потому что дракон успокаивался рядом со мной, его пламя мирно горело, а не крушило всё своей мощью. И он всегда оставался со мной таким спокойным и надёжным, до недавнего времени.

Я вздыхаю, очнувшись от воспоминаний, когда губы Ингвара касаются моего виска, и этот поцелуй, такой тёплый, такой знакомый, заставляет меня вздрогнуть. Я отшатываюсь от него и говорю то, что должна была сказать уже давно, то, что жгло меня изнутри все эти недели, то, от чего я бежала в этот лес, в этот домик, в эту тишину.

— Я знаю, что у тебя роман с другой.

Слова падают в тишину, как камни в воду, и я вижу, как лицо Ингвара меняется. Он замирает, его рука, которая только что касалась моего лица, повисает в воздухе, и в его глазах появляется выражение, которое я не могу назвать иначе, чем недоумение.