Я закрываю глаза и считаю до трёх, а потом иду к сыну. Наверняка он испуган и нуждается во мне.

Глава 20

Я иду к Тиму, потому что не могу оставаться одна, потому что разрушенная гостиная, сорванные двери, разбитые кресла и осколки вазы, которые до сих пор хрустят под ногами, давят на меня со всех сторон, и мне нужно спрятаться, нужно найти убежище, нужно почувствовать, что в этом мире есть что-то, что ещё не сломалось. Я хочу поддержать сына, успокоить его, потому что он наверняка слышал шум, крики, грохот, потому что он наверняка испугался, потому что он ещё маленький и не должен знать, что взрослые умеют причинять друг другу такую боль. Но когда я открываю дверь в его комнату, когда я вижу его, сидящего на кровати с широко раскрытыми глазами, оказывается, что утешать нужно не его, а меня.

Тим смотрит на меня, и в его взгляде столько понимания, столько сочувствия, столько удивительной детской мудрости, что у меня перехватывает дыхание. Он не спрашивает, что случилось. Он не плачет. Он не жалуется на шум, который не дал ему уснуть. Он просто протягивает ко мне руки, и я опускаюсь на кровать рядом с ним, и он обнимает меня, обхватывает мою шею тонкими ручонками, прижимается ко мне всем своим маленьким телом, и я чувствую, как его тепло согревает меня, как его дыхание успокаивает меня, как его присутствие напоминает мне, ради чего я живу.

Он перебирает мои волосы, запутываясь пальчиками в прядях, и его движения медленные, осторожные, словно он боится причинить мне боль. Он гладит меня по голове, по плечам, по спине, и в этих прикосновениях столько нежности, столько любви, столько той безусловной, чистой привязанности, которая бывает только у детей, что я не выдерживаю и прижимаюсь к нему, утыкаюсь лицом в его плечо, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец текут по моим щекам.

— Мама, не плачь, — шепчет он, и его голос звучит так серьёзно, так по-взрослому, что мне становится одновременно и смешно, и горько. — Всё будет хорошо. Папа Ингвар тебя любит. Он просто злится. Он всегда злится, когда тебя кто-то обижает.

Я не знаю, что ответить. Я не знаю, как объяснить ему, что сегодня я сама обидела Ингвара, что я встала между ним и Эйданом, что я защитила чужого мужчину от собственного мужа. Я не знаю, как сказать ему, что в этом мире всё сложнее, чем кажется, что любовь не всегда спасает, что прошлое не всегда отпускает.

Тим засыпает через несколько минут, и его рука соскальзывает с моей головы, и его дыхание становится ровным и глубоким, и я остаюсь сидеть рядом с ним, смотреть на его лицо, которое во сне становится таким безмятежным, таким спокойным, таким невинным. Я рассматриваю его черты, и в груди расцветает нежность, тёплая, живая, настоящая. Его волосы, светлые, как у меня. Его губы, мягкие, как у меня. Но глаза... глаза у него отцовские. И складка между бровей, когда он хмурится, тоже отцовская. И хватка, с которой он сжимает край одеяла, тоже отцовское.

Я смотрю на него, и нежность к сыну переполняет меня, но его отца я в данный момент ненавижу.

Эйдан уже однажды сломал мою жизнь. Он отнял у меня всё, что было мне дорого, он вышвырнул меня, как ненужную вещь, он отправил меня умирать на каторгу, где я могла погибнуть, где мой сын мог никогда не родиться, где я могла сгинуть в холоде и безызвестности. А теперь он хочет сделать это снова. Он явился в дом моего мужа, он бросил вызов Ингвару, он снова поставил под угрозу всё, что я построила, всё, что я с таким трудом создала, всё, что стало смыслом моей жизни.

И при всём понимании этого, при всей ненависти, которая кипит во мне, я чувствую иррациональную жалость к нему.

Этот чужой голос в голове, который я не могу заглушить, пытается оправдать Эйдана, находит объяснение и тому, что он меня мучил, считая ведьмой, и тому, что он меня отправил в ссылку, назначив виновной в гибели Магды, и тому, что сейчас он всё осознал и старается вернуть меня себе. Голос шепчет, что он боялся, что он потерял себя, что он не знал, как справиться с тем, что его истинная оказалась не той, кем он её считал. Голос убеждает меня, что он страдал, что он мучился, что он искал меня все эти годы, что он не спал, не ел, не жил, пока не нашёл меня.

Умом я понимаю, что простить Эйдана невозможно. Слишком много боли, слишком много предательства, слишком много разрушенного. Но сердце... сердце не всегда слушает ум. И метка на моём плече, которая снова начинает гореть, напоминает мне, что связь между нами никуда не исчезла, что она живёт, что она пульсирует, что она ждёт своего часа.

А ещё я понимаю, что Ингвар не простит мне сегодняшнего предательства.

Я бросилась между ними. Я защитила Эйдана. Я выбрала его, а не мужа. И даже если это было инстинктом, даже если это было быстрее мысли, даже если я сама не понимала, что делаю, это всё равно произошло. Ингвар видел это. Он видел, как я закрыла собой чужого мужчину, как я встала не на его сторону, как я предала его. И он не забудет этого. Он не простит. Он не сможет.

С тяжёлым вздохом я целую сына в макушку, поправляю одеяло, гашу свечу, и выхожу из комнаты, тихо закрывая за собой дверь. Я иду по тёмным коридорам замка, и мои шаги звучат глухо в тишине, и я слышу, как где-то внизу, в гостиной, ещё кипит работа. Работники уже чинят двери, которые Ингвар сорвал с петель, когда выбрасывал Эйдана. Я слышу стук молотка, скрип дерева, голоса, которые что-то обсуждают, и я на мгновение останавливаюсь, не решаясь спуститься.

А потом я вижу констебля.

Он стоит в холле, и с ним разговаривает Ингвар, и я слышу обрывок их разговора, который заставляет меня замереть на месте.

— Нет, мою жену беспокоить не стоит, — говорит муж, и его голос звучит ровно, спокойно, без тени ярости, которая кипела в нём несколько часов назад. — Она устала, ей нужно отдохнуть. Я сам отвечу на все ваши вопросы.

Констебль что-то записывает в свою книгу, кивает, задаёт ещё несколько вопросов, и Ингвар отвечает, и в его голосе нет ни злости, ни раздражения. Он не позволяет констеблю допрашивать меня. Он защищает меня, даже после того, что произошло. Он не хочет, чтобы меня беспокоили, не хочет, чтобы меня втягивали в это дело, не хочет, чтобы я снова страдала.

Видимо, кто-то уже сообщил о произошедшем в полицию. Возможно, сам Эйдан. Я не вижу его. Он, наверное, ушёл, или его унесли, или он сам уполз, поджав хвост, как побитая собака. Я не знаю, и, честно говоря, мне всё равно.

Я иду в зимний сад, и там, среди цветов, среди зелени, среди тишины, которую я так люблю, я нахожу убежище. Я сажусь на скамью у окна, и смотрю на снег, который падает за стеклом, и слушаю, как шум в доме постепенно стихает. Работники заканчивают чинить двери, констебль уходит, слуги расходятся по своим комнатам, и замок погружается в тишину, которая кажется мне одновременно и спасительной, и пугающей.

Я сижу в зимнем саду несколько часов, пока шум в доме не утихает окончательно, пока не наступает глубокая ночь, пока усталость не начинает одолевать меня. Тогда я встаю, иду в нашу супружескую спальню, и открываю дверь, стараясь не шуметь. Ингвар лежит на кровати, и его глаза закрыты, и его дыхание ровное, и он будто спит. Я подхожу к кровати, ложусь рядом с ним, осторожно, чтобы не разбудить, и целую его в плечо, в это тёплое, надёжное плечо, которое всегда было моей опорой, моей защитой, моим убежищем.

А он вдруг открывает глаза.

Я вздрагиваю, потому что не ожидала, что он не спит, потому что думала, что он провалился в сон, потому что не готова к разговору, который, я чувствую, неминуемо произойдёт.

— Я думала, что ты спишь, — говорю я, и мой голос звучит виновато, почти шёпотом.

— Иначе бы не целовала? — слышу я в его словах горькую усмешку, и от этой усмешки у меня сжимается сердце.

— Я... Ингвар, я не звала его, — говорю я сразу же, потому что хочу, чтобы он знал, чтобы он понял, чтобы он не думал, что я имею к этому хоть какое-то отношение.