Лес пахнет прелой хвоей и сыростью. Я иду по звериной тропе, стараясь не хрустеть ветками. За спиной — арбалет, у бедра — поясной нож, за плечами — вещевой мешок. В нём немного: сушёное мясо, фляга с водой, огниво, моток верёвки и смена портянок. Всё, что нужно для охоты.

Я не жду сегодня крупной добычи. Просто хочу проверить силки на зайцев у северного оврага. Сыну нужно свежее мясо, а мне — хоть какая-то передышка от мыслей. В нашем охотничьем домике слишком тихо по вечерам, и эта тишина давит.

Но вместо заячьего писка я слышу стон.

Низкий, гортанный, почти звериный. Он доносится со стороны старой дороги, той, что давно заросла кустарником и считается заброшенной. Я замираю на месте. Рука сама тянется к арбалету.

Стон повторяется. В нём — не ярость, не угроза, а боль. Такая, от которой внутри всё сжимается даже у меня.

Я осторожно раздвигаю ветки и выхожу на край заросшей колеи.

Сначала вижу только тёмную груду чешуи. Она лежит на боку, наполовину в грязи, наполовину в жухлой траве. Хвост подёргивается, крылья сложены как-то неестественно, одно — вывернуто. Из-под бока тянется тонкая струйка дыма. Запах — палёной плоти и железа.

Дракон.

Я приседаю за кустом, не дыша. В голове мгновенно проносятся все правила: не подходить, не шуметь, не встречаться взглядом. Драконы опасны, даже раненые. Особенно раненые.

Но этот... не выглядит опасным.

Он мелкий. Нет, не так — он истощён. Чешуя потускнела, на боках проступают рёбра. На правой передней лапе — открытый перелом, белая кость торчит из-под разорванной плоти. Кровь уже запеклась чёрной коркой, но рана ещё сочится. Он лежит, тяжело дыша, и глаза у него полуприкрыты. Он не видит меня. Или не может сфокусироваться.

Я медленно выпрямляюсь и выхожу из-за куста.

Дракон вздрагивает. Зрачок — мутный, с желтизной — дёргается в мою сторону. Он пытается поднять голову, но сил хватает лишь на то, чтобы чуть приоткрыть пасть.

— Помоги... — выдыхает он. Голос хриплый, надломленный. — Прошу...

Я не отвечаю, просто смотрю.

А потом вдруг узнаю его.

Нет. Этого не может быть!

Я подхожу ближе, не сводя с него глаз. Форма гребня, изгиб рогов, рисунок чешуи на морде — всё то же. Только тогда он был другим. Мощным, надменным, с лоснящейся шкурой цвета тёмной бронзы. А теперь — тощий, грязный, сломленный.

Но это он.

Лорд Эйдан Террагон.

Тот, кто стоял на мраморной лестнице родового замка и смотрел на меня, как на грязь под своими когтями. Тот, кто произнёс слова, которые я до сих пор слышу во сне:

— Я отрываю от себя пиявку. Мне не нужна самозванка, которая ничего не может мне дать.

Самозванка. Это он так назвал меня. Женщину, для которой он стал первым, женщину, которая любила его.

Дура.

Я сжимаю ремень арбалета так, что кожа скрипит.

Он не узнаёт меня. Смотрит сквозь, видит только тень в мужской одежде. Капюшон скрывает волосы, куртка — плечи, брюки — бёдра. Я для него — просто охотник, случайно оказавшийся рядом.

— Воды... — шепчет дракон. — Нога... сломана... Я не могу встать.

Он пытается шевельнуться, и из его груди вырывается сдавленный крик. Лапа дёргается, из раны снова течёт кровь.

Я могла бы развернуться и уйти.

Никто не узнает. Дорога заброшена. Дракон умрёт к утру — от боли, от потери крови, от холода. Это не моя забота и это справедливо.

Я делаю шаг назад.

И с раздражением вздыхаю, ведь я - не он, я не могу просто уйти. А ещё, нас кое-что связывает.

Моему малышу пять. Он ждёт меня в домике, сидя на лавке у окна, и рисует пальцем на запотевшем стекле дракончиков. Он верит, что драконы — добрые. Я никогда не рассказывала ему правду о его отце. О том, что тот отказался от нас, когда узнал, что у меня нет магии крови, что я не смогу родить ему «чистого наследника». Что он вышвырнул беременную невесту за ворота, даже не оглянувшись.

Я смотрю на того, кто лежит в грязи.

И всё-таки не ухожу.

— Лежи тихо, — говорю я. Голос звучит глухо из-под капюшона. — Я попробую помочь.

Дракон не отвечает. Он, кажется, теряет сознание.

Я снимаю с плеча мешок и начинаю ломать ветки. Нужно сделать волокуши — что-то вроде решётки из гибких стволов молодых елей. Руки работают быстро, привычно. Я не думаю. Я просто делаю то, что должна.

Через полчаса основа готова. Дракон всё так же лежит без движения, только хвост изредка подрагивает. Я подхожу к нему вплотную. От него пахнет палёным и болезнью. Близко его морда кажется ещё более жалкой.

Кладу ладонь ему на бок.

— Сейчас будет больно, — предупреждаю я, хотя он, возможно, не слышит.

Шепчу заклинание.

Это одно из тех простых бытовых чар, которым меня научила деревенская травница. Им обычно пользуются, чтобы переносить мешки с зерном или корзины с овощами — уменьшают вес на пару часов. С драконом сложнее: нужен более сильный отток силы. Я чувствую, как из ладони уходит тепло, как тяжелеет голова. Но вес под рукой становится легче — раза в три.

Дракон вдруг дёргается и кричит.

Громко, отчаянно, на одной ноте. Он хватается передней лапой за сломанную ногу, из горла вырывается клокочущий рык. Глаза распахиваются, в них — чистая агония. Он всё-таки чувствует перемещение веса, нагрузку на рану.

— Тише, — говорю я, убирая руку. — Я почти закончила.

Он не слышит. Он воет.

Мне всё равно.

Я подсовываю волокуши под его бок, упираюсь ногами в землю и начинаю тащить. Тяжело даже с заклинанием. Дракон крупный, несмотря на истощение. Я тяну за верёвку, перекинутую через плечо, и медленно, шаг за шагом, продвигаюсь к своему домику.

Он стонет всю дорогу. Иногда вскрикивает. Иногда зовёт кого-то. Имени не разобрать.

Я не оглядываюсь.

Мне всё равно.

Мне. Всё. Равно.

Ветви трещат под моими сапогами. Солнце уже село, в лесу темнеет. Я знаю эту тропу наизусть, поэтому иду уверенно. Волокуши цепляются за корни, приходится останавливаться и поднимать их. Один раз дракон почти сползает на землю, и я грубо заталкиваю его обратно. Он стонет. Я молчу.

Впереди, между деревьями, появляется тёплый жёлтый огонёк.

Наш домик.

Я останавливаюсь на опушке, переводя дух. Пот заливает глаза. Руки дрожат от напряжения. Спина ноет. Дракон затих — то ли без сознания, то ли в забытьи.

Я смотрю на окно.

Там, на подоконнике, лежит маленькая фигурка. Сынок ждёт меня, положив голову на сложенные руки. Наверное, уснул, дожидаясь.

А рядом с ним — моя жизнь, которую я с таким трудом построила из осколков.

И теперь я тащу в неё того, кто эти осколки разбил.

Зачем? Я не знаю.

Но волокуши уже у крыльца. Дверь протяжно скрипит. В доме пахнет травами и тёплым хлебом.

Я переступаю порог и втаскиваю внутрь дракона.

Глава 1

Я просыпаюсь не от звука будильника.

Это первое, что кажется неправильным. Второе — тишина. Не та привычная, городская, с гулом машин за окном и приглушённой руганью соседей за стенкой, а глубокая, ватная, звенящая. Третье — воздух. Он пахнет деревом, сухими травами и чем-то сладковатым, как ладан.

Я не открываю глаза. Просто лежу и прислушиваюсь.

Птицы. Они щебечут так громко и так близко, словно сидят прямо на подоконнике. Не чирикают, а заливаются, будто соревнуются друг с другом. За окном нет шума проезжающих машин, нет гудков, нет дребезжания старого трамвая. Только птицы.

И чьё-то дыхание рядом.

Я резко распахиваю глаза.

Потолок. Высокий, белый, с лепниной по углам. Я не видела такого ни разу в жизни, разве что в кино. Огромная люстра с хрустальными подвесками тускло поблёскивает в утреннем полумраке. Я сглатываю и чуть скашиваю взгляд.

Окна. Деревянные, высокие, с частым переплётом и тяжёлыми портьерами насыщенного тёмно-бордового цвета. Ткань выглядит дорогой, плотной, будто бархат. По другую сторону от кровати — шкаф. Громадный, тёмного дерева, покрытый резьбой от пола до потолка. Завитки, листья, какие-то геральдические символы. Он старомоден настолько, что кажется музейным экспонатом.