— Позволить тебе что? — перебиваю я, и в моём голосе появляется что-то жёсткое. — Позволить тебе разрушить мою семью? Позволить тебе отнять у меня то, что я строила годами? Позволить тебе снова причинить мне боль?

— Я не хочу причинять тебе боль! — восклицает Эйдан, и в его голосе слышится такая искренность, что я на мгновение верю ему. — Я хочу защитить тебя! Я хочу быть рядом! Я хочу...

— Защитить? — повторяю я, и в моём голосе слышится горькая усмешка. — Ты хочешь защитить меня, Эйдан? Ты, который не защитил меня тогда, когда я нуждалась в твоей защите больше всего? Ты, который позволил своим слугам шептаться за моей спиной, который позволил своим страхам взять верх над разумом, который позволил себе поверить в то, что я — самозванка, что я — злодейка, что я — враг?

Эйдан молчит, и в его молчании я слышу больше, чем в любых словах.

— Уходи, — говорю я, и мой голос звучит устало, почти безразлично. — Уходи и не возвращайся. Между нами всё кончено. Это было кончено в тот момент, когда ты не поверил мне.

Эйдан смотрит на меня, и от его взгляда мне становится не по себе.

— Я не уйду, — говорит он, и его голос звучит твёрдо, почти упрямо. — Я не сдамся. Я буду бороться за тебя. Я буду бороться до конца.

И в этот момент двери гостиной открываются, и на пороге появляется Ингвар.

Глава 19

Я вижу, как вспыхивают золотом глаза мужа, и в этом золоте столько ярости, столько древней, первобытной силы, что у меня подкашиваются ноги. Я вижу, как за его спиной разворачиваются огромные чёрные крылья, и они заполняют всю комнату, они заслоняют свет, они превращают гостиную в пещеру, в логово, в место, где вот-вот разразится буря. Пламя в камине, подчиняясь настроению и воле хозяина, вырывается почти до потолка, и жар опаляет моё лицо, и я чувствую, как воздух становится тяжёлым, густым, как перед грозой. Я понимаю, что произошла катастрофа, что всё, чего я боялась, чего я пыталась избежать, чего я надеялась не допустить, сейчас случится, и я не смогу это остановить.

Я могла бы попробовать остановить Ингвара. Я могла бы броситься к нему, обхватить его лицо ладонями, заставить его посмотреть мне в глаза, как я делала это много раз, когда его дракон рвался наружу, когда ярость застилала ему разум, когда он был готов разрушить всё вокруг. Он поверил бы мне. Он понял бы, что ничего не произошло, что Эйдан пришёл без моего приглашения, что я не хотела его видеть, что между нами ничего нет. Я могла бы успокоить его, как успокаивала всегда, как умела только я, потому что я знала его, потому что я чувствовала его, потому что я любила его.

Но тут сбоку от меня начинает оборот Эйдан.

Я в ужасе смотрю на то, как двое мужчин бросаются друг на друга, и в этом движении столько ненависти друг к другу, что я на мгновение теряю способность дышать. Эйдан кричит, что не отдаст свою истинную, и его голос срывается на рык, и по его коже уже пробегает чешуя, и крылья, тёмные, широкие, разворачиваются за его спиной, и он становится таким, каким я видела его в лесу, только теперь в нём нет слабости, нет беспомощности, нет боли. Теперь в нём только ярость, только решимость, только отчаянное, безумное желание бороться за то, что он считает своим.

А Ингвар молчит.

Я понимаю его. Я понимаю, почему он не говорит ни слова, почему он не тратит силы на споры, почему он просто идёт вперёд, сметая всё на своём пути. Он не видит смысла что-то обсуждать с чужаком, с самозванцем, с тем, кто когда-то причинил мне боль, с тем, кто осмелился переступить порог его дома. Муж защищает свою территорию, свои права на меня, свою семью, и в этом молчании больше смысла, чем в любых словах, потому что для дракона слова ничего не значат, когда речь идёт о том, что принадлежит ему по праву.

Я понимаю это. Я соглашаюсь с этим. Я знаю, что Ингвар прав, что Эйдан не должен был приходить, что он не имеет никакого права на меня, что он потерял это право в тот момент, когда запер меня в подвале. Но что-то внутри меня, что-то, что живёт помимо разума, помимо воли, помимо всего, что я знаю и во что верю, заставляет меня действовать.

Я бросаюсь между ними.

Это быстрее мысли. Это быстрее страха. Это быстрее всего, что я могу контролировать. Я оказываюсь между двумя драконами, между двумя огнями, между двумя силами, которые вот-вот столкнутся, и я даже не успеваю понять, что делаю, как моё тело уже двигается, как мои руки уже разводятся в стороны, как я закрываю собой Эйдана.

Я потом лишь понимаю, что защищаю его собой от Ингвара.

Ингвар едва успевает увернуться. Он видит меня в последний момент, и его тело, которое уже было готово к удару, к броску, к атаке, резко меняет направление, и он падает, сметая кресла, опрокидывая стол, разбивая вазу, которая стояла на камине, и осколки разлетаются по полу, и вода растекается по ковру, и я слышу, как что-то трещит, как что-то ломается, как что-то рушится. Ингвар падает, и его крылья складываются, и его глаза, всё ещё золотые, всё ещё драконьи, смотрят на меня с таким выражением, которое я не могу назвать иначе, чем потрясение.

Он не понимает.

Он не понимает, почему я бросилась между ними, почему я защитила Эйдана, почему я выбрала его, а не мужа. Он не понимает, и в этом непонимании столько боли, столько обиды, столько гнева, что у меня сжимается сердце.

А Эйдан бросается на него.

Он видит, что Ингвар потерял равновесие, что он упал, что он уязвим, и он использует этот момент, потому что он дракон, потому что он боец, потому что он не знает пощады, когда речь идёт о том, что он считает своим. Я кричу, я пытаюсь оттащить Эйдана, я хватаю его за руку, за плечо, за что-то, что попадается под руку, но он не слушает меня. Он не слышит меня. Он видит только Ингвара, только соперника, только врага, который стоит между ним и его истинной.

Но муж не нуждается в моей помощи.

Драка длится недолго, хоть и делает много шума. Ингвар поднимается на ноги, и в его движениях столько силы, столько мощи, столько древней, беспощадной ярости, что Эйдан, при всей своей молодости, при всей своей страсти, при всём своём отчаянии, не может ему противостоять. Ингвар бьёт его, и удар отбрасывает Эйдана к стене, и стена трескается, и штукатурка сыплется на пол, и я слышу, как хрустят кости, как ломается что-то внутри, как дракон, который только что был таким грозным, таким сильным, таким уверенным, превращается в израненное существо, которое не может подняться.

А потом Ингвар выбрасывает его из дома.

Я вижу, как огромные двери, которые я сама выбирала и заказывала, которые я сама украшала резьбой и позолотой, срываются с петель, и как Эйдан вылетает через них, и как он падает на снег, и как его крылья, ещё не до конца сформировавшиеся, подламываются под ним, и как он остаётся лежать там, на холоде, среди сугробов, среди тишины, среди белого, бесконечного снега.

Ингвар стоит в дверном проёме, и его крылья всё ещё развёрнуты, и его глаза всё ещё горят золотом, и его дыхание вырывается облачками пара, и он смотрит на Эйдана, лежащего на снегу, и в этом взгляде столько презрения, столько торжества, столько ярости, что я почти боюсь подойти к нему.

А потом он оборачивается ко мне.

И я вижу, что он зол как тысяча чертей, что его ярость не утихла, что она не нашла выхода, что она всё ещё кипит внутри него, требуя освобождения. Он не говорит со мной. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде столько всего, что я не могу разобрать: гнев, боль, обида, непонимание, и что-то ещё, что-то, что заставляет меня опустить глаза.

Я понимаю, почему он молчит.

Я закрыла собой не его.

Я бросилась между ними, и я защитила Эйдана, а не мужа. Я выбрала его, а не Ингвара. И даже если это было инстинктом, даже если это было быстрее мысли, даже если я сама не понимала, что делаю, это всё равно произошло, и этого уже не изменить.

Ингвар разворачивается и уходит, и его шаги звучат гулко в тишине разрушенной гостиной, и я остаюсь стоять среди разбитых кресел, среди осколков вазы, среди сорванных дверей, и чувствую, как что-то внутри меня ломается, как что-то рвётся, как что-то умирает.