— Я хочу увидеть Ингвара, — говорю я, и я задыхаюсь, потому что воздух в этом кабинете стал тяжёлым, густым, пропитанным ложью и жестокостью, и мне хочется выбежать отсюда, вырваться на свободу, но я не могу, потому что я должна узнать правду, потому что я должна помочь мужу, потому что я не могу его бросить.

— Он государственный преступник, — отвечает Гален Мерло, и его голос звучит твёрдо, без тени сочувствия. — Таким встречи запрещены.

Я смотрю на него, и в моей груди поднимается что-то тёмное, что-то тяжёлое, что-то, что я не могу назвать иначе, чем ярость. Я хочу закричать, я хочу броситься на него, я хочу разорвать его на части, но я не двигаюсь, потому что я знаю, что это не поможет, что это только сделает хуже, что это даст ему повод уничтожить меня так же, как он хочет уничтожить Ингвара.

— ТЯсно, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но в этой тишине столько решимости, что Гален Мерло на мгновение отводит глаза. — Я найду способ доказать его невиновность.

Я разворачиваюсь и иду к двери, и я чувствую на себе его взгляд, и в этом взгляде столько всего, что я не могу разобрать: гнев, удивление, презрение, и что-то ещё, что-то, что заставляет меня ускорить шаг.

— Госпожа, — говорит он мне вслед, и его голос звучит уже не так уверенно, как прежде, — вы совершаете ошибку.

Я не оборачиваюсь.

Я выхожу из кабинета, иду по тёмным коридорам, мимо стражников, мимо закрытых дверей, мимо людей, которые не смотрят на меня, и только когда я оказываюсь на улице, когда холодный воздух ударяет мне в лицо, когда я слышу шум города, я позволяю себе выдохнуть, и этот выдох похож на рыдание, которое я так долго сдерживала.

Я иду домой, и в моей голове стучит только одна мысль: я должна найти способ спасти Ингвара. Я должна найти способ доказать, что он невиновен. Я должна найти способ защитить свою семью.

Но я не знаю, с чего начать.

И я не знаю, кто мне поможет.

Глава 26

Я иду в первый драконий дом, и этот дом встречает меня закрытыми воротами, хотя я знаю, что хозяин внутри, потому что видела его тень в окне и слышала его голос, отдающий распоряжения слугам, потому что он не мог не знать, что я стою на пороге и жду. Меня впускают, но не сразу, а после долгого, унизительного ожидания, и когда я наконец оказываюсь в гостиной, то вижу на лице хозяина ту особую вежливость, которая бывает хуже открытой враждебности, потому что она прикрывает равнодушие, потому что она говорит: «Я тебя выслушаю, но помогать не стану». Я говорю о Ингваре, о том, что его бросили в темницу, о том, что его обвиняют в заговоре против короны, о том, что ему грозит казнь, и хозяин дома кивает, и вздыхает, и говорит, что это очень прискорбно, что он всегда уважал лорда Ингвара, что он молится о его спасении, но, к сожалению, ничем не может помочь, потому что дела такого рода не терпят вмешательства, потому что у него самого семья, потому что он не хочет навлечь беду на своих близких.

Я иду во второй дом, и там повторяется то же самое. Меня выслушивают, мне сочувствуют, мне говорят слова поддержки, которые ничего не значат, потому что за ними нет ни действий, ни готовности рискнуть, ни той верности, которую Ингвар считал само собой разумеющейся. Я вижу, как хозяин отводит глаза, как его жена нервно теребит платок, как слуги приносят чай, который я не пью, потому что мне не до чая, потому что мне нужна помощь, а не пустые церемонии. Я говорю о том, что Ингвар всегда помогал им, что он защищал их интересы в Совете, что он не раз выручал их из беды, и хозяин кивает, и соглашается, и говорит, что он этого не забыл, что он всегда будет помнить доброту лорда Ингвара, но, к сожалению, сейчас он ничем не может помочь, потому что обвинение слишком серьёзное, потому что император настроен решительно, потому что любое вмешательство может быть истолковано как соучастие.

Я ухожу, но на этот раз я не сдерживаюсь.

Я говорю им, что раньше считала их друзьями семьи, что Ингвар называл их братьями, что мы принимали их в своём доме, что мы делили с ними хлеб и соль, что мы были рядом, когда им было трудно. Я говорю, что тяжёлая минута показала, чего стоит такая дружба, что все их слова, все их клятвы, все их уверения в верности оказались пустым звуком, что они бросили Ингвара в тот момент, когда он нуждался в них больше всего. Я вижу, как они опускают глаза, как им стыдно, как они хотят что-то сказать в своё оправдание, но я не слушаю, потому что мне не нужны их оправдания, потому что мне нужна их помощь, а её не будет, потому что они боятся, потому что они думают только о себе, потому что в этом мире, оказывается, нет места настоящей верности.

Я возвращаюсь домой, и замок встречает меня тишиной, которая давит на меня со всех сторон, которая напоминает мне о том, что Ингвара нет, что он в темнице, что он, возможно, никогда не вернётся. Я иду в зимний сад, потому что там я всегда находила покой, потому что там я могла дышать, потому что там я чувствовала себя собой, но сегодня даже здесь мне не становится легче. Я беру лейку, я начинаю поливать цветы, и вода льётся на землю, и я смотрю на неё, и слёзы текут по моим щекам, и я не вытираю их, потому что мне всё равно, потому что я устала притворяться, что всё хорошо, что я сильная, что я справлюсь. Я пересаживаю растения, я удобряю их, я делаю всё, что делала всегда, и эти привычные движения немного успокаивают меня, немного возвращают мне почву под ногами, немного напоминают мне, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что всё рушится.

И тут я чувствую, как маленькие руки обнимают меня за плечи.

Я оборачиваюсь и вижу Тима. Он стоит рядом, и его лицо серьёзное, и в его глазах столько понимания, столько тревоги, столько той детской мудрости, которая иногда пугает меня больше взрослой проницательности. Он не спрашивает, что случилось. Он не говорит, что слышал, как я плачу. Он просто обнимает меня, и его тепло согревает меня, и его присутствие напоминает мне, ради чего я живу, ради чего я борюсь, ради чего я не сдаюсь.

— Мама, — говорит он тихо, — папа вернётся?

Я прижимаю его к себе, и в этом объятии столько нежности, столько любви, столько отчаяния, что я не могу найти слов. Я не знаю, вернётся ли Ингвар. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, смогу ли я его спасти.

— Я сделаю всё, чтобы он вернулся, — говорю я, и мой голос дрожит, но в нём есть что-то похожее на решимость. — Всё, что смогу.

Тим кивает и прижимается ко мне крепче, и мы стоим так долго, среди цветов, среди тишины, среди слёз, которые я больше не пытаюсь сдержать.

И в этот момент я слышу шаги за спиной.

Я оборачиваюсь, и моё сердце пропускает удар, потому что я вижу Эйдана. Он стоит в дверях зимнего сада, и на его лице та особенная, наглая, самоуверенная улыбка, которая когда-то казалась мне привлекательной, но теперь вызывает только отвращение. Он знает, что хозяин дома в заточении, что его некому вышвырнуть, что он может войти сюда так, как ему заблагорассудится, и он пользуется этим, и в этом есть что-то омерзительное, что-то, что заставляет меня ненавидеть его сильнее, чем прежде.

Я быстро подзываю кухарку, которая как раз проходит мимо, и прошу её забрать Тима, увести его в комнату, не пускать сюда, не давать ему слышать то, что собирается сказать Эйдан. Кухарка кивает и уводит сына, и Тим оборачивается на меня, и в его глазах столько тревоги, что у меня сжимается сердце.

Когда мы остаёмся одни, Эйдан делает шаг ко мне.

— Дела у Ингвара плохи, — говорит он, и его голос звучит почти сочувственно, но в этом сочувствии столько фальши, что мне становится тошно. — Его, вероятно, казнят. Обвинение серьёзное, доказательства убедительные, император настроен решительно. А тебе нужно прятаться, если не хочешь оставить сына сиротой.

Я смотрю на него, и в моей груди поднимается что-то тёмное и тяжёлое, что-то, что я не могу назвать иначе, чем ярость.

— Зачем ты пришёл? — спрашиваю я, и мой голос звучит глухо.