— Я принёс дичи с запасом. Думаю, что Эйдан сам справится с прожаркой. Дракону это ведь просто. А мы вернёмся домой.

— Ура! Домой! — крикнул Тим, и его голос звонким эхом разнёсся по маленькому домику, заполнив его радостью, которую Эйдан не мог разделить.

Он смотрел на Алёну, которая не стала спорить с мужем, на то, как она собирает вещи, как складывает одежду сына, как готовится к дороге, и в его груди что-то рвалось на части. Она уезжала. Она уезжала с Ингваром, с Тимом, с человеком, который стал её мужем, с драконом, который заменил его, с отцом, который вырастил его сына. Она уезжала, и он оставался один, в этом пустом доме, в этом чужом лесу, со сломанной ногой и разбитым сердцем.

— Алёна, — произнёс он, и его голос сорвался.

Она не обернулась.

Она просто продолжала собирать вещи, и в её движениях была такая решимость, такая твёрдость, что Эйдан понял: она не передумает. Она уедет и оставит его здесь. И, возможно, это будет последний раз, когда он её видит.

Глава 16

Ингвар уже ждёт меня на улице, и я вижу его через мутное стекло окна — высокую, широкоплечую фигуру в длинном тёмном плаще, который развевается на ветру, делая его похожим на какого-то иностранца, на чужака из далёких земель, на воина из древней саги, сошедшего со страниц книги, чтобы забрать меня домой. Тима он оставляет в доме, чтобы тот сторожил меня, и я слышу, как муж даёт ему наставления беречь маму, как сын радостно соглашается, как его звонкий голосок разносится по маленькому домику, заполняя его светом и теплом. А Эйдан явно хочет мне что-то сказать, я чувствую его взгляд спиной, чувствую, как он буравит меня глазами, пока я беру нужные мне вещи и оставляю те, что могут пригодиться ему, и это ощущение настолько навязчивое, настолько плотное, что мне хочется обернуться и закричать, чтобы он прекратил, чтобы он оставил меня в покое, чтобы он наконец понял, что между нами ничего не осталось.

— Крупы здесь, — говорю я, раскладывая продукты на столе, и мой голос звучит ровно, почти безразлично, словно я прощаюсь не с человеком, который когда-то был моим мужчиной, а со случайным знакомым, которому просто оказала услугу. — Воду... думаю, можешь снег растопить, это несложно. Мясо Ингвар оставил, так что голодным не останешься. Скорейшего выздоровления!

Я зачем-то любезна с ним, будто в прошлом он не пытался меня уничтожить, будто он не держал меня в подвале, будто он не вышвырнул меня умирать в заснеженный край, будто он не отнял у меня всё, что было мне дорого. Я слышу свой собственный голос и не узнаю его — настолько чужим, настолько холодным, настолько отстранённым он кажется. Но, наверное, так проще. Проще быть вежливой, чем снова погружаться в ту бездну боли, которую я так долго пытаюсь забыть.

— Я найду тебя, — вдруг говорит Эйдан, и его голос звучит тихо, почти неслышно, но в этой тишине каждое слово отдаётся эхом, врезается в меня, оставляет след.

Я замираю.

Тим на мгновение отвлекается — кажется, он слышит что-то на улице, может быть, птицу, может быть, ветер, — и этого мгновения Эйдану хватает, чтобы произнести эти слова, чтобы вложить в них всё, что он не может сказать при сыне, чтобы дать мне понять, что он не сдался, что он не отступит, что он будет бороться.

Я оборачиваюсь.

Он смотрит на меня, и в его глазах столько всего — решимость, отчаяние, надежда, страх, — что я на мгновение почти верю, что он действительно способен на что-то, что он действительно может что-то изменить. Но потом я вспоминаю подвал, вспоминаю голод, вспоминаю холод, вспоминаю дорогу в заснеженный край, и всё это наваливается на меня с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах.

— Звучит как угроза, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, хотя внутри меня всё дрожит. — Я надеялась, ты понимаешь, что это бессмысленно, а то и опасно... для тебя.

Я не уточняю, что именно опасно. Я не говорю, что Ингвар разорвёт его на части, если он хотя бы попробует приблизиться ко мне. Я не напоминаю, что у меня есть муж, который защитит меня от любого, кто осмелится посягнуть на нашу семью. Я просто смотрю на него и жду, что он ответит, и в этот момент дверь открывается, и входит Ингвар.

Он великолепен.

Его длинный плащ развевается за спиной, тёмный, тяжёлый, с серебряной вышивкой по краям, и в этом плаще он кажется ещё выше, ещё могущественнее, ещё более чужим среди этих простых деревянных стен и низких потолков. А Эйдан... Эйдан в своей классической рубашке и брюках смотрится не так экзотично, не так внушительно, не так ярко. Он словно герой-любовник из женского романа, красивый, страстный, но какой-то... книжный, что ли. Ненастоящий. Не для этой жизни.

Я привыкла к немного старомодному стилю Ингвара, к его длинным плащам, к его тяжёлым сапогам, к его серебряным пряжкам и перстням. Он вообще мало обращает внимания на то, что могут сказать другие о его внешнем виде, и это было одной из тех черт, которые я в нём полюбила. Поначалу я вообще мало понимала в здешней моде, а потом, когда стала разбираться, мне было без разницы. Главное — что он рядом. Главное — что он защищает. Главное — что он заботится обо мне так, как умеет.

Два дракона стоят рядом, и я смотрю на них обоих, и в моей груди что-то сжимается от этого контраста. Один — воин, другой — герой-любовник. Один — древний, могущественный, опасный. Другой — молодой, страстный, раненый. Один — мой муж. Другой — моё прошлое. И я знаю, кого выберу. Я знаю это с того самого момента, как Ингвар вошёл в дверь.

Я подхожу к воину.

— Я готова, — говорю я, и мой голос звучит спокойно, уверенно, без тени сомнения.

Ингвар кивает, молча смотрит на Эйдана, и в этом взгляде столько всего — презрение, торжество, предупреждение, — что я почти чувствую, как воздух между ними наэлектризовывается. Но затем он всё же произносит, и его голос звучит ровно, почти мягко:

— Пусть твой дракон исцелится.

Я не сразу понимаю смысл этих слов, и, видимо, Эйдан тоже не понимает, потому что на его лице появляется выражение недоумения, смешанного с настороженностью. А потом до меня всё же доходит, о чём идёт речь. Ингвар утратил свою истинную, свою первую пару, ту, которую он любил больше жизни, ту, которую убили, чтобы добраться до него. Он пережил эту боль, он пережил эту потерю, он прошёл через ад и вернулся оттуда другим. Но он смог выжить. Более того — он создал семью со мной. Он нашёл в себе силы жить дальше, любить снова, быть счастливым.

Он желает Эйдану смириться с тем, что его истинная, то есть я, больше ему не принадлежит.

Это не оскорбление. Это не проклятие. Это пожелание, странное, почти сочувственное, и в нём столько мудрости, столько понимания, столько опыта, что я невольно смотрю на мужа другими глазами. Он не хочет унизить Эйдана. Он хочет, чтобы тот отпустил. Он хочет, чтобы тот перестал цепляться за прошлое, чтобы тот перестал мучить себя и нас, чтобы тот наконец понял, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что всё кончено.

Эйдан молчит.

Он смотрит на Ингвара, и в его глазах столько всего, что я не могу разобрать: гнев, боль, понимание, отрицание, и что-то ещё, что-то, что заставляет моё сердце сжаться. Он не отвечает. Он не говорит ни слова. Он просто стоит и смотрит, как Ингвар берёт меня за руку, как он ведёт меня к двери, как Тим выбегает на улицу, радостно крича, что наконец-то едет домой.

Я не оборачиваюсь.

Я не хочу оборачиваться. Я не хочу видеть Эйдана, стоящего в дверях этого маленького домика, смотреть, как он остаётся один, как он провожает меня взглядом, как он, возможно, впервые в жизни понимает, что значит потерять всё. Я не хочу чувствовать ничего. Я хочу просто уйти, просто сесть на спину Ингвара, просто полететь домой, туда, где меня ждёт моя жизнь, моя семья, моё счастье.

Но где-то глубоко внутри меня что-то дрожит.

Что-то, что я так долго пытаюсь похоронить, что-то, что я так долго отрицаю, что-то, что напоминает мне о той женщине, которой я была когда-то, о той, что верила в любовь, о той, что мечтала о счастье с человеком, который назвал её своей истинной. Это всего лишь мгновение, всего лишь тень, всего лишь отголосок прошлого, но он достаточно силён, чтобы я на секунду замереть, чтобы моё дыхание сбилось, чтобы моё сердце пропустило удар.