Как?! Откуда здесь может быть Ингвар, если он на допросе? Если он в Канцелярии? Если он должен отвечать на вопросы дознавателя? Если он сказал мне, что его ждут утром? Если он обещал, что всё будет хорошо? Я не понимаю, я не могу понять, я не хочу понимать. Я ускоряю шаг, зову Тима, но он не хочет уходить, он канючит, он просит остаться, он хочет посмотреть на ледяных драконов, которые стоят в центре парка. Мне приходится взять его за руку и тащить за собой, и я чувствую, как его маленькие пальцы сжимают мои, как он упирается, как он не понимает, что происходит, как он начинает плакать.

— Сынок, потерпи, потерпи! — говорю я, и мой голос дрожит, и я почти бегу, и я знаю, что сыну придётся тоже увидеть это, что он тоже увидит своего отца с другой женщиной, что он тоже запомнит этот момент на всю жизнь, и от этого знания мне становится ещё больнее.

Я подбегаю совсем близко, останавливаюсь, и кричу, и в этом крике столько всего, что я сама не ожидаю от себя такой силы, такого отчаяния, такой боли.

— Ингвар!

Муж застывает.

Он медленно поворачивается, и я вижу будто бы знакомое лицо, и на нём нет ни удивления, ни страха, ни вины. На этом лице — пустота. Холодная, чужая, безразличная пустота. Он смотрит на меня, и в его глазах нет ничего, что напоминало бы мне о близком мне мужчине, о драконе, который спас меня, о том, кто клялся, что я дороже ему всего на свете.

А рыжеволосая женщина рядом с ним улыбается, и в этой улыбке столько торжества, столько злорадства, столько того, что я не могу назвать иначе, чем победой.

Но, когда шок отступает, я понимаю, что передо мной не Ингвар...

Глава 25

Я возвращаюсь домой, и первое, что я замечаю, — это тишина. Не та уютная, спокойная тишина, которая обычно встречает меня после прогулки, когда Тим убегает в свою комнату, а слуги тихо занимаются своими делами, а та тяжёлая, гнетущая тишина, которая повисает в воздухе, когда что-то не так, когда что-то случилось, когда беда уже переступила порог, но ещё не показала своего лица. Я зову Ингвара, но мне никто не отвечает. Я ищу его в гостиной, в кабинете, в зимнем саду, но его нигде нет. Я спрашиваю слуг, но они пожимают плечами и отводят глаза, и в этом молчании я читаю ответ, который они боятся произнести вслух.

Ингвар не вернулся.

Я жду его весь вечер, сидя у камина, и огонь, который обычно успокаивает меня, сегодня не приносит облегчения. Я жду его ночью, лёжа в постели, и каждый шорох, каждый скрип, каждый звук за окном заставляет меня вздрагивать и прислушиваться. Я жду его до утра, и когда первые лучи солнца пробиваются сквозь тяжёлые шторы, я понимаю, что он не придёт, что с ним что-то случилось, что его вызов в Канцелярию был не простой формальностью, а чем-то гораздо более серьёзным. Я не сплю всю ночь, я перебираю в голове тысячи вариантов, один страшнее другого, и метка на моём плече горит, пульсирует, напоминает о себе, и я не знаю, что она означает, но чувствую, что это связано с Ингваром, что это связано с тем, что происходит, что это связано с той опасностью, которая нависла над нашей семьёй.

Утром я оставляю Тима дома, под присмотром няни, и говорю ему, что скоро вернусь, что мне нужно решить одно важное дело, что всё будет хорошо. Он смотрит на меня своими серо-голубыми глазами, и в них столько понимания, столько тревоги, столько той детской мудрости, которая иногда пугает меня больше взрослой проницательности. Он не спрашивает, куда я иду. Он не спрашивает, почему папа не вернулся. Он просто обнимает меня, крепко, на мгновение, и этот жест придаёт мне сил, которых у меня почти не осталось.

Я иду в Канцелярию тайных дел.

Это то же здание из тёмного камня, которое я видела в ту ночь, когда за Ингваром пришли люди в форме. Оно такое же мрачное, такое же тяжёлое, такое же отталкивающее, как и прежде, и я смотрю на него, и в моей груди всё сжимается от дурного предчувствия. Стражники у входа останавливают меня, требуют объяснить, кто я и зачем пришла, и я говорю, что я — жена лорда Ингвара, что я хочу знать, где он и что с ним. Они переглядываются, и в их взглядах столько всего, что я не могу разобрать: удивление, настороженность, презрение, — но потом один из них кивает, и меня проводят внутрь, по тёмным коридорам, мимо закрытых дверей, мимо людей в тёмных одеждах, которые не смотрят на меня, которые заняты своими делами, которые не замечают меня, словно меня здесь нет.

Наконец меня приводят в кабинет.

Это большая комната с высоким потолком, с окнами, занавешенными тяжёлыми шторами, с камином, в котором горит огонь, но этот огонь не даёт тепла, он только бросает тени на стены, и эти тени кажутся живыми, кажутся угрожающими, кажутся готовыми в любой момент поглотить меня. За огромным столом сидит человек, и я сразу понимаю, что он мне не нравится. Он рыхлый, с неприятным лицом, с тонкими губами, с глазами, которые смотрят на меня брезгливо, как на букашку, как на что-то, что случайно заползло в его кабинет и мешает ему заниматься важными делами.

— Я ждал вас ещё вчера, — говорит он, и его голос звучит тягуче, медленно, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших к власти и уверенных в своей безнаказанности. — Что-то для добропорядочной жены вы долго шли. Хотя, с учётом обстоятельств...

— Мы с вами не знакомы, — перебиваю я его, и мой голос звучит твёрдо, хотя внутри меня всё дрожит, — но вижу, вы о моей семье знаете больше меня.

Я решаю не здороваться, как и незнакомец, потому что не чувствую ни малейшего желания быть вежливой с человеком, который смотрит на меня как на грязь под своими ногами. Однажды Ингвар говорил, что в любой ситуации для него превыше всего честь, и я запомнила это, и сейчас, стоя перед этим рыхлым чиновником, я держусь за эту мысль, как за спасательный круг.

— О да, простите, — растягивает губы в неприятной ухмылке мужчина, и в этой ухмылке столько самодовольства, столько презрения, что мне хочется ударить его, но я сдерживаюсь. — Гален Мерло, начальник Канцелярии. А что до вашей семьи... Мне ещё нужно сделать мнение, вы что-то знали или нет. Не советую ничего утаивать.

— О чём вы? — спрашиваю я, и мой голос звучит глухо, потому что я уже понимаю, что разговор будет не о том, что я надеялась услышать.

— Госпожа... Минутку терпения! — говорит он, и в его голосе появляется что-то похожее на раздражение. — Прошу подписать документ, что вы пришли добровольно...

— Я не буду ничего подписывать, пока вы не поясните мне, что вообще происходит и где мой муж, — говорю я, и я говорю чётко, без заискивания, без страха, без той униженности, которую он, кажется, ожидает увидеть.

Гален Мерло смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то похожее на интерес, на оценку, на что-то, что я не могу назвать иначе, чем любопытство.

— Оооо, ваш муж в темнице надолго, — говорит он, и его голос звучит почти ласково, но в этой ласке столько яда, что у меня перехватывает дыхание. — А вот что касается вас...

— Почему он в темнице? — перебиваю я, и кровь стучит в висках, и голова начинает болеть мгновенно, и руки становятся холодными, как лёд.

Я стараюсь сохранять хладнокровие, но выходит с трудом, потому что каждое слово этого человека, каждое его движение, каждый его взгляд причиняют мне боль, и я не знаю, сколько ещё смогу выдержать.

— За заговор против короны, — отвечает Гален Мерло, и его голос звучит ровно, спокойно, без эмоций, словно он говорит о погоде, словно он говорит о чём-то обыденном, словно он говорит не о моём муже, не о человеке, которого я люблю. — Тяжкое преступление. Доказательства собраны, вина практически доказана.

— То есть по факту не доказана, — говорю я, и в моём голосе появляется что-то похожее на вызов.

Мужчина недовольно усмехается, и в этой усмешке столько снисходительности, что мне становится тошно.

— Ваши надежды пусты, — говорит он, и его голос звучит почти мягко, но в этой мягкости столько жестокости, что у меня сжимается сердце. — Супруг ваш уже не избежит наказания. А вы ещё можете, если пойдёте навстречу следствию и расскажете...